Письма до полуночи - Максим Константинович Сонин

Снова поцелуи. Мы ни о чем не говорили и даже почти не смотрели друг на друга. Я совсем не думала о Тане. Я вообще старалась не думать. Губы соприкасались, скользили туда-сюда, упирались во что-то твердое, терлись о кожу. Дыхание – то на губах, то на щеке или шее. Я попала в совершенно иной мир, в котором не было ничего, кроме легких, долгих прикосновений и сухой теплой кожи. Танина рука лежала у меня на плече, сжимала ткань. В какой-то момент я даже подумала подтолкнуть ее ближе к моей груди, но застеснялась и чуть отодвинулась, пытаясь скрыть возбуждение, которое накатило на меня будто бы из ниоткуда. Я редко чувствовала себя так рядом с другими людьми.

Таня дышала ровно и, казалось, совсем не переменилась, но я теперь видела ее лицо совершенно иначе. Когда в зале зажегся свет, я заметила, что сижу рядом с очень красивой и очень серьезной девушкой, которая смотрела на меня весело и чуть удивленно, как будто мы только что познакомились. Наверное, так оно и было. Потому что мы никогда не целуем знакомых. Знакомые – это те, кого мы хотим поцеловать. А целуем мы уже совершенно других людей.

Глава пятнадцатая

Среда, 20 сентября – Среда, 9 мая

А. Б. А. В. А. Г. А. Д.

Нет, что-то другое. Каждый день что-то новое. Двадцать шесть букв, тридцать три буквы. Буквы, буквы… Днем я пытаюсь разгадать Алисин квадрат, а по ночам мне снится стрельба в Ричмонде.

Мне начинает казаться, что смерти журналистов «Лондон Трибьюн» скорее совпадение, чем конспирация. То есть не совсем. Я думаю, что Саркони и вправду покончила с собой, – расследование «королевских квадратов» разрушило ее карьеру. Гейба Симмонса накрыл сердечный приступ, но он был уже не молод – шестьдесят пять лет. Марк Скиллинг…

Я видела, как после того, как «Лондон Трибьюн» наконец приступила к изданию расследования, Скиллинг взялся за дело с удвоенными силами. Он литрами вливал в себя кофе и энергетики, ночевал в редакции, домой выбирался раз в неделю, только чтобы сходить в душ. Коллеги подозревали, что он начал глотать какие-то таблетки, чтобы спать всего по два-три часа в день. Я легко представляла себе, как он решает посреди ночи выйти из редакции, чтобы купить в магазине сигареты, и в болезненной полудреме выходит на дорогу в неположенном месте. Такси не успевает затормозить, отбрасывает его тело на обочину. Водитель тут же выскакивает на асфальт, бросается звонить в скорою помощь – Марку Скиллингу остается жить всего несколько часов.

Я просыпалась в эти последние мгновения жизни в больнице – белые стены, люди в халатах. Я представляла себе больницу по образу той, в которой провела три дня Алиса, и от этого делалось смешно. Я смеялась, потому что ничего больше у меня не получалось. Только целоваться с Таней.

Но время идет, и Алиса пишет каждый день. И снова, и снова – Патриарший мост, шесть утра. Храм Христа Спасителя, Белый Альбион, златоглавый. Мы держимся за руки, слушаем музыку и думаем о сигаретах (я). Я все никак не могу собраться с силами и спросить Алису напрямую о том, почему она попыталась покончить с собой. Я думаю, что это связано со смертью ее отца, но почему-то мне кажется, что случилось что-то еще, что-то гораздо более страшное.

A. B. B. C. V. V.

Поцелуи в туалете. Иногда Таня осторожно касается моей футболки. Иногда я чуть подаюсь вперед, чтобы почувствовать ее пальцы кожей, пусть даже сквозь ткань. Она знает, что мне это нравится.

Мы «встречаемся» уже месяц, но мне все еще кажется, что я касаюсь чего-то чужого и загадочного. У Тани теплое и сухое тело, цепкие пальцы, шершавые губы. Она часто сглатывает, как будто боится, что я испугаюсь ее слюны. Она носит в кармане салфетки, чтобы вытирать руки. А мне приятно, когда ее руки потеют, потому что я знаю, что ей от этого очень некомфортно, и все равно она держит меня за руку, потому что держать меня за руку важнее. Иногда я знаю, что она не хочет меня обнимать после урока физкультуры, потому что боится, что я почувствую запах пота. А мне плевать, мне нравится прижимать ее к груди.

Мы слушаем музыку. American Authors. The Brinks. Иногда кино. Всегда школа. Математика – Георгий Александрович никогда не проверяет мое домашнее задание. Я больше его не делаю. Я вообще мало думаю об уроках и поэтому все больше замечаю, что в нашем классе происходит что-то странное. Тех ребят, которые весело гуляли вместе после уроков, больше нет. Остались отдельные люди – угрюмая и решительная Лиза, которая почти ни с кем не разговаривает, такой же угрюмый Юрец. Остальные отступают все дальше и дальше на задний план. Я не знаю, сколько у меня одноклассников. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

День за днем. Утром Алиса, и я не зову Таню, потому что время с Алисой – особенное. Мы мало говорим о собственных жизнях, потому что там слишком много узких поворотов и подводных камней. Только иногда Алиса рассказывает про свою новую школу.

Мы вдвоем.

Алиса не особенно мне нравится, но уже на второй месяц я просыпаюсь в шесть утра без будильника – я не могу без этих прогулок. Наверное, я слишком сильно ударилась головой тогда на лестнице.

А. Б. В. Г. Д.

Алиса говорит о шпионах. Алиса говорит о шифрах. Алиса верит в то, что за ней кто-то следит. Я вижу каких-то людей «в штатском» на мосту. Алиса говорит:

– Это не они.

Таня показывает мне новые комментарии Георгия Александровича в Инстаграме.

«Уроки прогуливаем, красавица?» – Лизе.

«А уроки?» – Лизе.

«А Аня где?» – Тане, под фотографией Тани на скамейке в парке Горького. Меня нету на фотографии, потому что я отошла к парапету, чтобы ее сфотографировать. Мы никогда не делаем селфи – только я фотографирую Таню или Таня меня.

Тане не особенно нравится эта конспирация, потому что ей хочется, чтобы нас видели вместе, но она почти на меня не давит. Только иногда, если вокруг толпа и полумрак, я чувствую ее пальцы у себя на бедре.

Таня очень нежная и никогда не забирается мне под одежду. Она перебирает швы моих джинсов, осторожно касается карманов и пуговицы на поясе. Чуть ниже пояса, на самом деле.

S. P. R. R. V.

Алисин квадрат я знаю наизусть. По вечерам