Под вересковым небом - Метте Танзен

— У тебя новые очки, — пытаюсь я начать разговор.

— Да. — Юстус поднимает руку и быстро дотрагивается до правой дужки, как будто хочет убедиться, что его очки все еще на месте.

— Тебе идет.

— Спасибо.

Снова молчание. В ресторане пока мало людей, мы пришли рано.

Я снова смотрю на древесный узор на столе, потом перевожу взгляд на лицо, ставшее чужим. «Кого или что оно мне напоминает?»

— Тебе всегда шел черный цвет, — снова начинаю я разговор, стараясь быть вежливой.

Юстус услужливо улыбается.

И моя вежливость, и его услужливость причиняют боль.

Официант подходит, быстрыми движениями ставит перед нами стаканы, наливает воду, рядом со стаканами оставляет бутылку. И исчезает.

Мой взгляд начинает блуждать. Я рассматриваю накрахмаленные салфетки, этикетку на бутылке с водой, узкую рубашку мужа (он один из немногих, кому идет облегающая одежда) и, наконец, его загорелое лицо. Солнце Майорки оставило свой след. Но кого он мне напоминает? Да, конечно, Вольфганга Йопа, но есть что-то еще, что-то другое. Но что?

Пока я продолжаю с нарастающим любопытством рассматривать мужа, я вдруг чувствую, что взгляд Юстуса устремился на меня. Он становится твердым. Жестким. Будто готов начать защищаться. Я в испуге отвожу взгляд и смотрю на свои колени.

Почти что с облегчением я обнаруживаю стопку писем, которые нашла в прихожей. Я споткнулась об эту стопку, когда выходила из квартиры. Видимо, госпожа Хельмштедт проверяла почтовый ящик, забрала письма и сложила их там.

Я передаю письма через стол:

— Вот, это тебе.

Юстус берет письма. Его взгляд становится деловым и уже привычным образом сканирует отправителей.

Почти все из этих писем — приглашения. Я знаю эту объемную бумагу, эти конверты нестандартного размера с защитным слоем. Конечно, в адресном поле указаны наши имена, но Юстус, как и я, прекрасно знает, что имеется в виду только он. Он крупный инвестор, желанный гость. Он бизнесмен, в мир которого я едва ли вписываюсь. Аппендикс. Бесплатное приложение. Пригласили, но не ждут.

Наверное, именно это чрезмерно естественное движение, это равнодушие, с которым Юстус взял стопку писем, внезапно вывели меня из себя.

«Может, кто-то из его компашки, — вдруг думаю я, — спросит обо мне? Может быть, кто-то из тех людей, с которыми я проводила не один вечер, вдруг заметит, что я не пришла?» И я имею в виду не привычное, брошенное вскользь «Уважаемый господин Зандер, вы одни, супруге нездоровится?». Нет, я имею в виду, станет ли кто-нибудь всерьез интересоваться мной? Будет ли кто-нибудь скучать по мне?

Где вообще мое место во всем этом мире Юстуса? Мое место, место Фрауке? Кто я для этих людей? Сувенир? Или, что еще хуже, экспонат в стиле «модерн середины века»?

Я горько смеюсь.

Муж растерянно смотрит на меня: снова ненадлежащее поведение. И теперь с меня хватит.

— Юстус, ты хотел со мной поговорить. Я пришла. Что ты хотел? — нарушаю я атмосферу ожидания.

Он берет стакан, пьет. Все делает почти что риторически. Ничто не выводит его из себя. Ну конечно.

— Ну что ж, — начинает он, — я думал, было бы хорошо, если бы мы поговорили, разве не так?

— Так начинай, — я делаю призывающий жест рукой.

— Что ж, я хочу тебе кое-что предложить.

Предложить? Я не верю своим ушам. Неужели именно это он подразумевал под фразой «…встретиться и поговорить»? Он спятил?

— Я задумался о нас, — продолжает Юстус. — Мне кажется, перерыв в отношениях пошел бы нам обоим на пользу. Как ты считаешь?

Мне становится жарко.

— Знаешь, — Юстус дружелюбно наклоняется вперед, опираясь на предплечья, — я писал тебе о тех апартаментах, где остановился. Жилье небольшое, но оборудовано прекрасно. Кроме того, хорошее расположение…

— Господа, — официант появился словно из ниоткуда, — если позволите.

Официант встал рядом со столом, держа в одной руке блюдо, а в другой — явно горячую тарелку. Я убираю свою салфетку со стола, и передо мной оказывается моя еда.

— Лосось в соусе терияки, глазированный бок-чой и пюре из батата с трюфелями, — раздается сзади.

Юстус, конечно, заказал салат, а я — дежурное блюдо. Хотя мой муж только что и разозлил меня, я не могу не обратить внимания на ароматную, искусно составленную композицию прямо передо мной.

Я с интересом рассматриваю свое блюдо: лосось и пюре из батата создают цветовое единство и, словно маленькая рамка, обрамляют бок-чой. Ярко-зеленая капуста расположилась прямо по центру тарелки. «Видимо, повар обдал овощи ледяной водой, — размышляю я, — ведь только так можно сохранить свежесть цвета».

Я беру вилку и нож, разрезаю рыбу. Воздушно-мягкая, она рассыпается. Не только ее текстура заслуживает внимания, но и аромат: нотки соуса терияки, в котором мариновалось блюдо, безусловно, присутствуют, но это не перебивает вкус рыбы. В этом есть какая-то хитрость. Повар явно знает, что делает.

Я с любопытством перехожу к пюре. Многообещающая кремовая структура. Подношу вилку ко рту и вдыхаю аромат. Ух ты, чувствуется запах трюфеля, даже немного резковатый, если меня не обманывает первое впечатление. Я осторожно пробую пюре.

— Фрауке?

Я задумчиво держу пюре во рту, изучаю все оттенки вкуса и пока не понимаю, нравится ли мне.

— Фрауке?

Я перевожу взгляд на своего мужа.

— Ты вообще слушаешь меня? — спрашивает мужчина.

Я сглатываю. «Он что-то говорил?»

— Неужели ты опять думаешь о еде? — Юстус возмущается. — Даже сейчас?

Он бросает свои приборы на край блюда, раздается опасный звон фарфора.

Я наконец проглатываю пюре, делаю вдох и задерживаю дыхание. Напоминаю себе, что не нужно раздражаться. Медленно выдыхаю. Тихо отодвигаю вилку и нож в сторону. Потом выпрямляюсь и складываю руки. Вежливо смотрю в сторону Юстуса. Слегка наклоняю голову, чтобы еще сильнее подчеркнуть демонстративное внимание.

— Так что ты думаешь о моем предложении? — Видимо, Юстус успокоился. — Мы возьмем перерыв. Я пока останусь в тех апартаментах, а ты можешь пожить в пентхаусе. Это даст нам немного покоя, чтобы, так сказать, собраться с мыслями, все обдумать. Полагаю, хватит трех месяцев. А потом посмотрим.

— Трех месяцев?

— Да, до Рождества.

— До Рождества, — повторяю я, смотрю на мужа и не понимаю, что он хочет мне сказать.

Внезапно я осознаю, что он постарел. Впервые мне в глаза бросились наши двенадцать лет разницы в возрасте. Черт, я снова думаю о том, кого или что мне напоминает его лицо. И вдруг понимаю: замшевую тряпку для протирки окон госпожи Хельмштедт.

Пустяки

После определенного возраста каждый