На линии любви - Наталья Александровна Веселова

у попа богомаз из Питера… И описывает… Описывает его… С издевкой так, будто блаженненького… Я сразу поняла, что это он… Меня как подкинуло. Расспросила, где да что, да как добраться и – в ломбард бегом… Заложила все золото, что было – два колечка от бабушки, цепочку, что мама подарила, сережки, тетин подарок… Написала пачку открыток для мамы, а даты поставила с разницей в пять дней… Поручила подружке, что в деревню к родным погостить собралась, отправлять их по очереди маме из той деревни – и отпросилась будто бы с ней вместе ехать… Сказала, что сессию сдала, а на самом деле институт бросила… Билет купила до Архангельска. А там этот… – она содрогнулась. – АН-2, что ли… Господи, как трамвай летающий… Чуть не умерла со страху… И вот, прилетела, спрашиваю человека, не знает ли, где тут художник из Питера живет… Он, говорят мне, сейчас во-он, в сарае… Работает… Я и побежала – думаю, посмотрю сначала, вдруг – не тот, чтоб глупость не вышла… Подхожу – дверь настежь, а он почти спиной ко мне, у мольберта… Но я и со спины узнала, я ведь эту спину… Перевязывала я ее тогда… А на мольберте – огромная икона стоит – то ли ангел, то ли… Не знаю кто, с крыльями… И солнце из окна – прямо на них обоих, на Пашу и ангела, холодное такое, низкое… У вас здесь совсем другое солнце, не как у нас… А он так весь в работе, что не видит, не слышит, ни до чего ему… Стою я, стою, смотрю на все это – и думаю: чего ты, глупая, приперлась? Вот человек, дело у него. Дело настоящее, призвание. А ты приехала только душу ему смутить. Сейчас вот затянешь его в это свое мелкое – поцелуйчики какие-нибудь… Разбередишь – а дальше что? Кто ты ему, если честно? Сутки вместе провели, да и то из них последние несколько часов он без сознания пролежал… – Люба по-взрослому, мудрым бабьим движением махнула рукой и высвободилась: – Пустите, товарищ священник… Действительно ведь улетит самолет – что я тогда делать буду…

Отец Олег растерянно выпустил ее, и Люба тихо пошла прочь по улице, ведущей к их тундровому аэродрому – попросту ровной площадке с будкой – посреди тундры. Ну и хорошо, что улетает: он Катьку к осени Паше сосватает. Жена она, ясно, будет ему хорошая: девка с головой, здоровая, в теле – не то что эта истеричка, прости, Господи… Ровно минуту смотрел он ей вслед: тяжело шла, как приговоренная – да уж и Бог с ней, ангела в дорогу… Посмотрел-посмотрел – и сорвался с места, назад побежал, как оглашенный. Хорошенькое зрелище, нечего сказать: подобрав подрясник, мчится по деревне, не разбирая дороги, поп, будто черти его гонят! Ворвался в сарай – едва дыхание перевел:

– Скорей давай! Там эта твоя, как ее, – Люба! Да, да, из Белого Дома! Беги, болван, чего стоишь, она сейчас на «Аннушке» обратно улетает!

Никогда бы не поверил, если б сам не увидел, что лицо у человека в секунду может так измениться. Румянец словно вниз стёк, губы побелели, щек как не стало, одни глаза остались – на пол-лица.

– Люба… – выдохнул Павел – и вмиг сдуло его; отец Олег даже шагов не услышал – как на крыльях полетел парень.

Ну, теперь в обратный путь можно было степенно идти, как по сану положено… Когда до площадки добрался – «Аннушки» уж и след простыл, а посреди летного поля – так сказать, картина маслом: стоит девушка эта питерская, рюкзачок ее рядом валяется; Пашка – на коленях перед ней и ноги ее обнимает, как бешеный, а она ему волосы его длинные обеими руками ерошит – такие вот дела… Народ кругом северный, суровый, близко не подходит, с расстояния дивится на материковые страсти… «Да… – подумалось, помнится. – Этой осенью Катерина моя точно замуж не выйдет…».

Ну, и завертелось все с места в карьер, как и водится в таких случаях. Приехала-то приехала девушка, а что с ней дальше делать – селить, например, ее куда? Хозяйку ей найти, да и пусть живет на другом конце поселка? Куда там! Только посмотреть – и сразу ясно, что голубков этих теперь друг от друга оторвать можно только с мясом. К парню в комнату? Это уж извините: он священник – как блуд под собственной крышей терпеть? Выгнать вместе с Пашкой – и пусть как хотят дальше? Матушка так и сказала сгоряча – гони, мол, его с его девкой, гнилой он оказался, видеть больше не хочу. Это она не по злобе, просто уж больно большая надежда в ней выросла на него как на зятя. А Павел, если с холодной головой глянуть, чем виноват? За Катей не ухаживал, глазки ей не строил – просто держался, дружески – какая тут гнильца? Икон одних сколько им в храм написал, не церковь стала – загляденье; и не взял ни копейки, наоборот, еще должником себя считал. Так, конечно, иконы не пишут, понимал отец Олег – не профессиональная это иконопись – так ведь иначе б никаких не было: штук десять маленьких, что прихожане из домов своих пожертвовали, висело по стенам – и все. А теперь только на Царские Врата глянешь – жить хочется. После всего этого – взять и выгнать? Не по-божески, с какой стороны ни взгляни… Но, когда первая обида-то поулеглась, матушка, от природы отходчивая, сама посоветовала: «Так повенчай их тогда, Олег, Бог с ними – и пусть живут»… Увел Павла на другую половину, пока девочку кормили с дороги, да и выложил ему прямиком все эти соображения. Тот и секунды не колебался: «Венчайте скорей, батюшка», – даже у Любы не спрашивал, так уверен в ней был… На том и порешили сразу же. Предложила им матушка в сельсовет, пока открыт, сбегать и расписаться сначала – да тут невеста заартачилась: «Мама моя не поймет: для нее нужен петербургский Дворец Бракосочетаний с фотографом, платье белое и фата до пят, а потом чтоб гости – и стол бы ломился, иначе это не свадьба. Вернемся домой – и сделаем так для нее, чтоб не обижать. А то до конца жизни не поверит, что дочь замуж вышла». Ну, что тут скажешь? Ночь Люба на их половине переночевала (младшие-то дурочки еще были, только хихикали, а вот