На линии любви - Наталья Александровна Веселова

разумелась, так и не изменили потом: заезжали-де чужие по тундре, кто-то даже людей подозрительных в районе видел. Прослышали они-де каким-то образом, что в Койдино художник питерский всю церковь расписал, и теперь уезжать собирается. Подумали-де, что плату хорошую он за работу взял, никому ж и в голову прийти не могло, что такое благолепие – и за просто так. Потому и разор-де такой в комнате, что искали те деньги-то… А куда потом подались – ищи ветра в поле. Времена такие настали, что не один художник – сотни людей ни за что пропадают… Люба слушала и кивала, а глаза сухими оставались и горячими… Прямо перед собой смотрела – так думалось, взгляд тот стенку прожжет. Как она сказала – так и сделала. Обедню заупокойную отслужили, на могиле крест, что за зиму просел, поправили. По тундре долго одна ходила – отец Олег к ней в попутчики не набивался, понимал же: самого так первые недели мотало. Только он с молитвой ходил – ему легче было, а она молиться – научилась ли?

Проститься не довелось с ней, не судил Господь. Матушка – та простилась, потому как сама еще раньше в Архангельск с дочерьми улетела, к отцу больному. А как раз накануне, как и Любе ехать, приехали за ним из ненецкого становища: ненец знакомый, крестник его, «от живота» помирать собрался. Думали, что ли, собратья его, что, раз родственник их шамана звать не хочет, то надо русского попа ему привести с той же целью: потрясет вокруг своей железной чашкой на цепях, из которой дым благовонный валит – и встанет сородич их. Причастил он больного, как следовало, сам аппендицит ему диагностировал, да пока с отправкой в Архангельск на операцию управлялся – уж и сутки прошли. Не дождалась его Люба, помчалась к своей девочке – оно и понятно, мать она и есть мать. Как вернулся – Иваныч зашел чайком побаловаться, поклон от нее передал, сказал, что не прилетала «Аннушка» в тот день, потому он сам на баркасе своем по Мезенскому заливу отвез ее по дружбе… Хотела, бедная, напоследок на Белое море взглянуть – столько раз с любимым вместе глядели… Посидели с ним, вспомнили… И про войну под сто грамм поговорили, не без этого… Больше он Любу никогда не видел. Писем тоже они ей больше не слали. Попадья отговорила: «Не береди ты ей раны, молодая она. Может, за другого замуж хочет: и ребенку отец нужен, и сама с девятнадцати лет вдоветь весь век не будешь. Напишет – ответим, а нет – и не трогай…». Но Люба так никогда и не написала.

Через восемнадцать лет оставался отец Олег все на том же приходе. Всех изменений – это что из иерея на шестом десятке протоиереем заделался. Стал протопоп, одним словом, как Аввакум – а что, до Мезени тут рукой подать. По молодости-то он в протопоповы писания особо не вдавался, а как за полтинник перевалило, под руку попала книга – и перечел. Старовер-то, конечно, старовер, упертый на редкость – а что, плохо, что ли? Сам-то он, протопоп Олег, он из каких, интересно? Понятно, что из никониан, если по-аввакумовски, а для новых раскольников, тех, что Катакомбную Церковь основали – для тех уж и никониане хорошие. Для них он сергианин – а хуже и не придумаешь… Раз ступенька, два ступенька – дальше-то куда пойдем? Аввакума бы сюда: Литургию нынешнюю если б воочию узрел, особенно в городе где-нибудь – никониане тогдашние ему святыми бы показались; Типикон давно попрали, о Номоканоне и вспоминать неудобно. Иначе теперь вообще никто бы никогда не причащался, и его, недостойного протоиерея, сюда включая. А вот интересно, думалось: стал бы он, как Аввакум, на своей нынешней сергианской ступеньке дó смерти упираться, если вниз поволокли бы еще на следующую, называемую по имени очередного передового реформатора? И поймал себя на мысли: хотелось бы! Ох, как хотелось бы – только откуда взять такой силушки… И зауважал Аввакума с тех пор отец Олег, на восток, в сторону Мезени, что почти на той же широте лежала, все пристальней стал поглядывать. И мысли всякие роились, особенно когда Павла покойного вспоминал. Почему-то казалось, что у того точно сил бы хватило. Почему – Бог весть. На вид такой был, что соплей перешибить ничего не стоило, а сила – та чувствовалась. Настоящая. Только не расправилась еще, наружу не вышла. Не позволил Господь. Почему?

К тому времени они с матушкой во всём доме уж вдвоем остались – старушка, правда, была у них еще – за ради Бога и в церкви, и дома у них прислуживала. А дочки – те, как водится по новому времени: сначала в Архангельск учиться упорхнули, потом замуж без всякого родительского совета повыскакивали. Внуки, хотя и народились – да что толку: один в Москве, двое в Америке. Больше не хотят, избегать научились – карьеру делают – Номоканона на них нет… Только и мог отец Олег вздыхать тяжко, когда об этом думал – а что ты тут поделаешь. Вот если б Павел с Любой – у них бы… Вздыхал еще тяжелей и гнал от себя подальше ту мысль протопоп.

А летом как-то раз постучали в дверь. Матушка на ту пору в Архангельск отлучилась, прислуга туговата на ухо была, пришлось самому открывать. Кто там, никогда не спрашивал – какая разница: если и зарезать хотят, как Пашку тогда, то все равно ведь будет, как Бог попустит. Тяжелая дверь медленно отворилась, и отец Олег увидел Любу. Точь-в-точь такую, как вспоминал. А вспоминал он ее не скорбную с горячими глазами и тенями сиреневыми во все лицо. Нет, он всегда представлял, как она после венчания из церкви выходила. Такой и стояла теперь перед ним девятнадцать лет спустя, ничуть не изменившаяся. И лицо также светилось…

Через полминуты сообразил, конечно, – девушка еще и рта раскрыть не успела. Никем иным не могла она оказаться, кроме как дочерью Любиной, Ларисой… Павловной. Отличалась, конечно отличалась: ростом повыше, собой пофигуристей. И волосы, опять же, острижены. Одета хорошо, не по-тогдашнему. Тогда что здесь знали? Летом – штормовка линялая, зимой тулуп извечный. На Ларисе была нарядная синтетическая курточка – розовенькая такая, смешная… А лицо – неиспорченное еще, это он сразу понял, все-таки священник с опытом. Такое и двадцать лет назад редкостью считалось, а уж сейчас-то…

– С мамой приехала? – спросил, не здороваясь.

И по