Солнечный цирк - Гюстав Кан

– Кому? Мне некому телеграфировать.

– Этому добряку Крамеру.

– Спасибо. Мы увидимся с ним скорее, чем нам бы хотелось. А ты случайно не хочешь дать телеграмму?

– Кому? У меня нет никого.

– Твоему любящему брату, твоей старушке Доротее.

– Нет. Доротее я напишу.

– Ну, значит, у нас нет никого, кого бы мы любили достаточно, чтобы отправить ему телеграмму.

– Ни у тебя, ни у меня.

– Какое единство.

– Но я бы хотел, чтобы оно было еще большим, а ты стремишься его разрушить.

– Чем же?

– Возвращаясь в цирк.

– Ну вот опять. Помни, что ты мне обещал.

– Конечно, помню, но потом, когда этот сезон закончится…

– У нас снова будут каникулы, и мы опять поедем на юг Франции.

– Слушай, Лорелея, ты думаешь, я буду счастлив по вечерам, во время твоих выступлений?

– Да ты ничего не понимаешь! Надо просто изменить постановку вопроса и вместо того, чтобы говорить себе: «Как противно видеть эти тысячи глаз, направленных на женщину, которой я хочу обладать безраздельно, с которой я, так сказать, на ты!» надо думать так: «Мне завидуют тысячи людей!» – и ты наполнишься чистейшей радостью.

– Чистейшей, как же.

– Вот именно.

– Нет.

– Ладно, но всё же эта мысль принесет тебе радость.

– Вначале я испытывал радость!

– А теперь?

– Теперь мне этого мало.

– Напомню тебе, мы уже изучили этот вопрос в маленькой таверне.

– И ты знаешь, что я тебе сказал.

– Прекрасно знаю.

– И всё же цирк, твое повсюду звучащее имя, выставленный напоказ портрет – это всё мои соперники.

– Ах ты бедняжка, но других-то у тебя и нет!

– Но может вдруг появиться Прекрасный Принц.

– И что ты сделаешь, если он появится?

– Брошу тебя.

– А если бы я сказала: давай расстанемся – было бы то же самое.

– Ах, Лорелея, что за радость в этой твоей злобе?

– Но я сейчас совсем не злюсь. Я лишь отвечаю ударом на удар.

– Лорелея, ты феминистка.

– И что в этом плохого? Чем тебе не нравится феминизм? Как ты думаешь?

– Что он уже наступил.

– Ах вот оно что!

– В обычной жизни.

– Но у турок…

– Связывание устойчивости женской репутации с полигамией…

– Ты невыносим; буду смотреть на пейзаж.

– И на зеленые луга, и на лесистые холмы около Севенокса, и на поворот дороги, по которой едет велосипедист.

И Франц вытащил газету.

– Ну это уже слишком, – вскричала Лорелея. – Враждебность не должна заходить так далеко. Смотри в окно вместе со мной.

Вскоре показались разнообразные пригородные постройки, поезд замедлил ход, появились встречные континентальные экспрессы, в окнах домов-коробок виднелись растрепанные головы, мелькали одетые без претензий молодые аборигены в фуражках на затылке, стены отдельно стоящих домов были завешаны разноцветными афишами.

– Смотри! – вскричал Франц. – Это же ты!

– Ну да, ну да. Крамер приступил к делу. Кажется, неплохо сделано.

Поезд медленно приближался к вокзалу.

III

В прихожей квартиры, которую Крамер снял для них заранее, где подновил декор и отремонтировал удобства, первое, что бросилось Францу в глаза, был портрет ослепительной Лорелеи в сиянии слоновой кости, пурпура и изумрудов.

На плакате, сделанном с убийственной точностью на основе фотографий, Лорелея, яркая, как попугай или павлин, была не его Лорелея, – не тот ее образ, который сложился у него в голове после всех волнений, пережитых рядом с ней, а тот, что, по всей вероятности, нравился людям, живущим в городах, которые они посетили. На этой афише она была напряженной, упрощенной, с застывшей улыбкой – эту улыбку чертов английский художник, похоже, видел на каких-нибудь ампирных портретах, и теперь сквозь нее сверкали зубы, чересчур крупные… Английский художник… Но очень хорошо, что сходство не полное… благодаря деталям, но в конце концов…

– Лорелея, – спросил Франц, – куда бы ты хотела повесить эту афишу?

– Да куда хочешь, – почти пропела Лорелея, радуясь этой красоте и сияя от ощущения, что стала еще прекраснее.

– Но я даже не знаю…

– Как обычно, мой милый Франц.

– Ну ладно, сама решишь, вешай, куда захочешь.

– Но не здесь?

– Нет, повесить ее так близко от входной двери – это идея Крамера. Может прийти столько посетителей, случайных людей…

– Но она же будет висеть по всему городу, и все ее увидят.

– Ты думаешь?

– Я думаю, что господин Крамер не занимается афишами.

– Давай, если не возражаешь, повесим ее в этой уютной гостиной.

– Да, она выглядит гостеприимной, можно сказать, милой. Очень удобно, – заявила Лорелея, упав в кресло-качалку. – Так что, ты бы хотел повесить ее здесь, между окнами?

– И да и нет. Я бы хотел, чтобы здесь висел твой портрет, настоящий, на котором бы ты была похожа на себя.

– Но ведь это и есть мой портрет, я запечатлена в действии, во время представления!

– Я так не считаю… Это… это афиша.

– Скажи еще, что ты не желаешь видеть афиш в своей гостиной.

– В самом деле, из-за нее как-то неуютно.

– Вероятно, другие афиши ты бы сюда повесил, но только не эту.

– Нет же, уверяю тебя, ты приписываешь мне чуждые идеи; ты воображаешь…

– Ничего я не воображаю. Не хочешь, чтобы она висела здесь, значит, найдем ей место в спальне.

– О нет, ты шутишь! Там ее нельзя вешать, в таком интимном пространстве!

– Ну что же, решимся на это.

– Нет, – с улыбкой сказал Франц, – в спальне нужна лишь одна Лорелея.

– Ну, значит, в гостиной. Посмотри еще раз, как она хороша.

Художника явно мало заботило, чтобы природа на его картине выглядела естественно, и он изобразил на зеленоватой платформе амурчиков с пестрыми, как у бабочек, крылышками, держащих в руках золотистые крокусы; в зарослях ветреницы прятались пугливые лесные духи, пылали огромные тюльпаны, среди стеблей лилий мелькали гибкие фигурки дриад, а Лорелея в золотых одеждах, увитая зелеными гирляндами и усыпанная лепестками цвета слоновой кости, запустила обе руки в волосы на затылке, и полоса ее сверкающей шевелюры, пронизанной лучами солнечного света, дикими волнами развевалась на ветру. Симметричные локоны обрамляли маленький и узкий лоб, в зеленых глаза мелькали искорки света. Лицо, похожее на лицо гречанки, смотрело перед собой, в пустоту, на зрителя, на толпу, а внизу, на реке, украшенные флажками парусные лодки, и фигуры людей, разбросанные тут и там, представляли собой причудливую арабеску, и весь этот праздник форм и цвета двигался в сторону Лорелеи. Всё это великолепие обрамляло триумфальное шествие оживших цветов в ярких шарфиках, шляпках и коронах, они шли друг за другом, и фея протягивала прекрасной Лорелее, сидевшей на скамье, покрытой, как эмалью, золотыми и белыми маргаритками, красную розу, затем розовую, желтую, потом