Солнечный цирк - Гюстав Кан

– Тогда почему же тебе здесь нравится?

– Потому что здесь ты красивее, чем на севере.

– Ты всё время думаешь обо мне, делишься своими намерениями, я живу в тебе.

– Это плохо?

– Нет, ты всегда так делал, и ты не можешь иначе, но это неважно!

– Нет, это важно. Неужели я не понял твоих скрытых желаний, неужели я не следовал им?

– Не всегда, но ты доволен, светел, весел; это всё, чего я желаю… в настоящее время. Ешь, это очень вкусно.

– Да. Разве мы не можем остаться здесь подольше? Ты же этого хочешь в глубине души.

– Нет, мой Франц.

– Нам так хорошо здесь.

– Крамер меня не отпустит; к тому же мы здесь были совершенно беззаботны, так спокойно улыбались друг другу, так рвались наслаждаться красотой этой земли, потому что знали, что не пробудем здесь долго.

– Давай останемся здесь навсегда.

– Ты заскучаешь.

– О, не думаю.

– Понимаю, что ты так не думаешь; но моя жизнь не здесь.

– Но я мог бы быть счастлив рядом с тобой. Давай останемся: пошлем телеграмму, а c мелочами разберемся потом, когда будет время.

– Нет, давай доживем счастливо эти несколько дней; мне кажется, веселее, чем здесь, ты и не мог бы быть.

– Да, это будет самым ярким моим воспоминанием.

– Воспоминание будет тем великолепнее, что оно не померкнет; за поцелуями ты не заметишь, как пролетит время; быстрый отъезд оставит приятную сладкую горечь, которая не пройдет даже спустя долгое время. Кстати, ты помнишь?

– О чем?

– Я сдержала данное тебе слово, теперь твоя очередь.

– Говори. Чего ты хочешь?

– Я скажу тебе об этом в поезде, который будет уносить нас отсюда.

– Скажи прямо сейчас. Это осложнит мое нежелание возвращаться в холодные края, где цветы не такие яркие.

– Ну ладно, я хочу вернуться в цирк, но на этот раз я хочу выступать в другом цирке – по крайней мере, чтобы он был большим.

– Поговори с Крамером.

– Это возможно?

– Да. Что я-то могу сделать в данном случае?

– Во-первых, ты должен прийти на выступление; без твоего присутствия радость от моего триумфа не будет полной. Крамер знает о моем желании и уже действует. Хочешь знать больше?

– Нет, я сдержу слово и готов исполнить твой каприз.

– Ладно, пока не будем больше об этом. Ты уверен, что там, за горизонтом, больше нет этих прекрасных белых птиц, этих волшебных островов?

– Да.

– Тем хуже; я недовольна: мне бы хотелось иметь возможность оставить их без внимания – таков мой новый каприз. Пошли-ка ловить морских ежей.

Они встали и медленно направились к лодке, пришвартованной в маленькой бухте, и, вооружившись деревянными гарпунами, стали складывать свою добычу – она ловко, он неуклюже – на дно лодки.

Еще несколько дней они ездили в повозке по дорогам, покрытым белой пылью, взбирались на холмы – ведущие наверх каменистые тропинки вились между оврагами, поросшими колючим дроком, вереском и тимьяном. Они проходили вдоль садов, где, словно пурпурная звезда, вдруг появлялся цветок граната, дремали на легчайших сквозняках в парках, спрятавшихся в теплом мареве среди маленьких бухточек – каланков; вечера окутывали их террасу светлым покоем, а чернильные ночи дарили букеты прекрасных снов. На заре их звало к себе еще холодное, бодрящее море, и к полудню они шли на берег, к уже согревшейся пене его волн. Они смотрели на искателей раковин, стучавших по большим камням, на уходящих в море рыбаков, и их души еще несколько дней отдыхали, убаюканные покоем, имя которому – счастье.

Часть третья

I

Легкий экипаж, запряженный хорошей лошадью, в тот день преодолел небывалое расстояние, а человек – это был господин Крамер – побил рекорд ранее произнесенного количества слов; то были адресованные разным людям или обращенные в пустоту монологи, полные междометий и восклицаний. Дело происходило в Лондоне.

Кэб быстро увозил Крамера с Риджент-стрит, где находилось его временное пристанище, в пригород Лондона, туда, где раскинулся Орфеум, огромное здание из камня, стекла и металла, колоссальный и недолговечный Колизей, настоящий современный Вавилон в форме эллипса. Оттуда он ехал на Лестер-сквер, где у него был намечен просмотр танцовщиц; на Ломбард-стрит, где потрошил свою чековую книжку; в Чипсайд, где удовлетворял невинную страсть к новым золотым цепочкам и модным брелокам; в Гайд-парк, где делал вид, что отдыхает: в это время работала его, так сказать, инженерная мысль, он строил планы, что было неотъемлемой частью его профессии; вечером усталая лошадь везла этого блестящего неутомимого прожигателя жизни в какой-нибудь клуб, оттуда еще куда-нибудь на поиск приключений, и после бурно проведенных вечеров он всегда был работящ, снова трудился, как Геркулес… Однако довольно слов! Крамер был железным.

Он был прекрасен, когда быстро шагал по просторам ипподрома, по широким коридорам, по конюшням, высоким, как церковный неф. Он был прекрасен, когда обедал, когда ужинал, одетый в безукоризненный черный костюм, посверкивая кольцами и булавкой галстука. Он почти не уступал собственным цветным портретам на славящих его афишах, развешанных по заборам и незанятым стенам.

Крамер был счастливчиком. Этим он был обязан крепкому здоровью, спокойной, не слишком чувствительной совести, полной удовлетворенностью собой – своим умением выпутываться из сложных ситуаций, своим замечательным чутьем, своей по-настоящему женской проницательностью и физической силой, – на обладание всеми этими качествами он постоянно намекал. Иногда он бывал красноречив, и если его красноречие и отдавало некоторым хвастовством, так то были издержки профессии. Светский человек, деликатный и эмоциональный, ужасный эгоист или, вернее, просто эгоист в полном смысле слова, молодой, опьяненный успехом, он с восторгом смотрел на мир, ему казалось, что жизненные блага падают на него с неба, а родники представлялись ему льстивыми зеркалами.

Он не был ни наездником, ни актером; его выступления волновали, поражали то экстравагантностью, то некоторой пошлостью, то жизнерадостностью, то бравурностью, то элегичностью; он не был клоуном – ни Бобешем[4], ни Скапино[5], скорее изящным Фронтеном с повадками джентльмена; до амплуа благородного отца семейства дело пока не дошло; волосы у него были артистически черные, и во всём облике сквозила здоровая зрелость. И тем не менее к двум часам ночи появлялась небольшая дрожь в его жилистых руках, которые, несмотря на силу человека действия, возможно, даже боксера, были всё же руками человека старого; в этот же час он испытывал легкие уколы совести из-за некоторых слишком поспешных шагов, которые привели к убыткам; но это были лишь воспоминания о прежнем, молодом и легкомысленном Крамере; теперь Крамер был совершенен,