Солнечный цирк - Гюстав Кан

библиотеке: это веселые произведения Франсуа д’Эльборна, друга и соперника знаменитого принца де Линя. Он был так опечален бесчинствами революции и трагическим концом королевы Марии-Антуанетты, которой он был необычайно предан, что впал в глубокую тоску и так и не оправился от ужасающих потрясений, пережитых в Париже.

Францу показалось, что место действия внезапно приняло другой вид. Он предстал перед судом своего округа; увидел судей в париках и черных мантиях, адвокатов, увидел своего брата, разгневанного и молчаливого; старый Антуан, всё в том же костюме, продолжил, обращаясь к нему:

– Прошу меня извинить, господин граф, за то, что я по-прежнему излагаю историю семьи, которая, как мне известно, ранит и нервирует вас; вы не любите своих предков, но, уж поверьте, они бы тоже вас не любили. Им нужны были славные потомки, такие же воинственные, как они сами, сочинители шарад и мадригалов, стрелки, охотники, галантные кавалеры, не боящиеся ни вина, ни игры, ни любви; вы же, с тех пор как появились на свет, стремились уничтожить в себе фамильные черты Эльсборнов. Есть у вас хоть какие-то политические взгляды? Именно из-за вашей слабости и злосчастной склонности к мечтам, и потому что вы больше похожи на свою мать-иностранку, обладавшую флегматичным и элегическим темпераментом, так вот, именно поэтому деятельный граф Кристиан воплотился в вашем брате Отто.

– Это Каин, – с трудом выговорил Франц.

– Нет, – глубокомысленно произнес один из судей, – у Каина были и хорошие стороны.

– Это всё дело случая, – с улыбкой сказал клоун Прайс, – а случайность не от Бога.

– А вас, Прайс, нельзя назвать разумным человеком…

– А вы, Крамер, не король, хоть и прогуливаетесь со скипетром в руке и с короной на голове.

– Я купил себе право носить скипетр и корону, Прайс.

– Не ссорьтесь, господа, – вновь заговорил Антуан. – Вы призваны специально, чтобы уравновесить долю случайности в жизни графа Франца; будьте любезны, сядьте, и поговорим серьезно.

Все сели на свои места, кроме Лорелеи, которая отошла к окну и опустила на лицо густую вуаль.

– Как по-вашему, господа, какова до сих была доля случайного в жизни нашего друга графа? Чем был для него случай?

– Без колебаний скажу, – заявил Крамер, – что случай был для него всем.

– А что должно ему остаться? – спросил Антуан.

– Ничего, – высказался Крамер.

– Всё, – возразил Прайс.

– Обоснуйте, – сказал Антуан.

– Граф Франц, – заговорил Прайс, – смотрит на жизнь так, как надо на нее смотреть: как на белую стену, на которой непременно нужно рисовать картины и освещать их светом электрических ламп; а так как…

Франц проснулся, ощупал себя; колеса поезда по-прежнему монотонно стучали по рельсам.

Франц посмотрел на спящую Лорелею, на это белое, чистое, правильное лицо, окруженное золотистыми волосами, и позавидовал ее крепкому сну, такому же глубокому, как сон детей, от которого они просыпаются набравшимися сил, как Антеи, коснувшиеся матери-земли, земли из снов; и его собственный сон, тяжелый, полный всякой чепухи, неслыханных мелодий, причудливых химер, чередующихся с будничными воспоминаниями, внезапно показался ему каким-то старым, очень близким родственником, который коснулся его лба и сказал: «Прекрасный сын, похожий на меня, вспомни нас. Нехорошо человеку быть одному, хе-хе, а у нас тут хорошая компания».

И этот образ был столь ярким, что он увидел перед собой искусственное лицо, похожее на составные портреты, сделанные Гальтоном, почти физически ощутил шепот, раздавшийся у него в ухе: «Это снова я, опять я! Ах, ах, ты не ожидал меня; я был Дедом Морозом, как полагается в моем возрасте, с руками, полными подарков (наше благосостояние позволяло оставить тебе все подаренные игрушки, а не отобрать их у тебя, чтобы осчастливить какого-нибудь забытого родственника в далекой провинции). От меня произошли также стременные ремни и Историческая память… Эльсборны, сыновья солдат, – солдаты из поколения в поколение: первый из них брал Лейпциг в…, брал Пирну в…, Гансвурсштадт – в…, был ранен в грудь в битве при…, в колено – под…, был ранен…, и я был тем старым портретом – ты еще рассматривал сидящих на нем мух, и я такой же, как портрет твоего прапрадеда, как портрет прадеда, деда и твоего „дорогого папеньки“, поставившего тебя в середину хоровода детей, каждый из которых немного похож на тебя, настолько, что, несмотря на различия в лицах их молодых матерей, понадобилось бы завязать глаза, как при игре в жмурки, чтобы не признать в деревенских детях, которых с большой помпой приводили поиграть с тобой, твоих братьев. Посмотри же на меня. Я очень веселый старик, и я умер, сынок, держа в руке стакан и напевая вальс». И колеса поезда отбивали ритм – раз, два, три, на который хорошо ложился припев: «Wein, Weib und Gesang»[2]; его легко можно было заменить другим припевом – «Wein, Weib und Cigar»[3]. И в памяти Франца всплыла большая кленовая кровать, по которой разметались завитки похожих на паутину волос его матери, между двух больших саксонских бра с изображением тритона, держащего зеркало, и ее искаженное судорогой лицо, и гаснущие опаловые глаза – глаза умирающей, в которых мелькнула и исчезла последняя искра света. Это воспоминание, выступившее из двадцатилетней тени, принесло ему почти облегчение, укол вновь возникшей боли вызвал у него в голове мысль «я страдаю, следовательно, я существую», и он прижал влажный лоб к стеклу, за которым мелькали красные и белые огоньки, как те, что вели Мальчика-с-Пальчика в замок к людоеду.

Ему казалось, что для кротких, для Авелей, ночь – плохой советчик, преувеличивающий их грехи, тогда как Каинам, чьи мускулы в ночи отдыхают, готовясь завтра творить зло, она помогает. Как же крепко и блаженно должен был спать его брат Отто, уставший от занятий спортом! Все детские страхи проснулись теперь во взрослом мужчине, и старые язвы, замшелые пороки, окаменевшие подлости, словно слежавшийся груз наследственности, заговорили, как в сказочные времена, когда камни умели говорить. Ах, это сардоническое лицо согбенного старика, которое живо возникало в его сознании, полном обрывочных образов старого мира, не было его лицом, так же как не было оно лицом покойной, чьи черты он унаследовал; без сомнения, его лицо имело все признаки воинственных предков, несмотря на глаза пугливой лани, контрастировавшие с волевым лбом – единственным, что было в нем волевого.

Так каким же было лицо этого грустного сгорбленного человека и что делал он здесь, в сумерках двигаясь навстречу занавесу, который поднимется и откроет солнце?

Остановка. Дверца закрылась; какой-то человек направился к полусонному проводнику, сидевшему рядом с выходом; потом еще один, которого, по всей