Солнечный цирк - Гюстав Кан

окно к Ганке-анабаптисту; он сидел у очага и встал, чтобы открыть дверь. Порыв ветра загасил огонь, и он больше вас не видел. Это сочли дурным предзнаменованием, но я не захотела в это верить. Вы не пришли бы сюда, не призвав к себе старушку Доротею.

И в то же время я бы хотела получить от вас весть, что это неправда. Доктор Мюллер, который занимается вашими делами и который для этого переехал в город, говорит, что это всё бабьи сказки и что в буржуазных кругах над такими россказнями смеются.

Эти-то, дорогой хозяин, любят ваc куда как меньше, чем дети и бедняки. Они знай себе нахваливают энергичность и способности вашего брата и предрекают ему большое будущее. Похоже, благодаря Отто у нас у всех появится друг в окружении Императора. Это возможно, потому что Отто ловкач.

Недавно, в первые погожие дни, он прибыл сюда верхом, и с ним еще несколько офицеров.

Он обратился ко мне: «Ну что, старушка, нет новостей от твоего сумасшедшего?» – «Скорее это я должна была бы просить вас сообщить мне что-то о нем» – «Ну вот еще! Я ему не сторож», – ответил он со злой усмешкой. И я перекрестилась, потому что это было как откровение. Он как будто потемнел. Он вел какие-то переговоры с Антуаном, мне сказали, что он приехал в замок слегка развеяться. И они отправились на охоту. Антуан проследил, чтобы с мебели сняли чехлы и кое-где заменили ковры. Он и в вашу любимую библиотеку вторгся, туда, где еще остались следы вашего пребывания здесь. Я воспротивилась. Антуан, испугавшись моих криков, попросту закрыл балдахин вашей кровати и задвинул в угол стол, уверяя меня, что как только визит закончится, он всё вернет на место.

Речь идет о визите вашей будущей невестки, графини Эдит, и ее родителей. Отто приказал прибывшим солдатам соорудить на въезде в деревню маленькую триумфальную арку из веток, довольно жалкую. Горожане принесли букеты цветов, их вплели в дубовые ветви, а на улице от этой арки до ограды замка расставили флаги ваших фамильных цветов. Отто ждал своих гостей на вокзале, в ландо. Я увидела графиню Эдит, с которой не встречалась с тех пор, как она была девочкой, когда вы были ее старшим другом. Она очень, очень бледная, голубые глаза смотрят упрямо, а толстые губы слишком красные. Она кажется очень властной. Она всех нас смерила взглядом. Вечером, после праздничного обеда, устроили салют, а назавтра они все уехали.

Ходят слухи – это доктор Мюллер распустил их по округе, но поговаривают и обратное, – что графиня Эдит будто бы заявила, что не желает жить здесь; говорят также, что ваш брат хочет продать замок и что, если он выиграет процесс, вам останется лишь старый замок Ляйтерст, примостившийся на горе, где всегда такой холод. Антуан сказал мне как-то вечером: «Старушка Доротея, хозяева разлюбили свой дом; нам не удастся дожить здесь свои дни». Как было бы хорошо, хозяин, если бы вы вернулись и разгромили своих недругов.

В библиотеке я всё расставила по местам. Всё так, как было накануне вашего отъезда, а Фроунд, который всё время грустит, постоянно укладывается на белую козью шкуру.

Простите болтовню старой служанки, которая нянчила вас, когда вы были ребенком, и примите знаки ее уважения и полнейшей привязанности.

Ваша старая Доротея.

– Так. Если ты мне и должен что-то, так это красивую легенду. Что же до меня, я согласна с мнением деревенских жителей, твои действия способствуют всеобщему счастью.

– Безусловно.

– Я не шучу, ты подаешь пример. Если бы они бросили всё это, свои хижины, вечную нужду и нищету, и пустились бы вместо этого на поиски приключений, их несчастье не было бы столь велико, и им стало бы веселее.

– Лорелея, в твоих жилах течет кровь бродяги. Ты дитя разных рас и желаний. Знаешь, что поражает меня сильнее всего в этих деревенских россказнях?

– Нет.

– Ну так это то, что их распускают самые бедные, те, кто меня почти не знает, те, кто придумал для себя мой идеальный образ, мой подлинный образ – не того человека, которым я стал, но такого, каким я должен был стать, потому что все обстоятельства моей жизни, начиная с колыбели, случайны и не связаны друг с другом; жизнь, эта злая фея, погружает в них детей, и в результате они вырастают не такими, какими должны были бы стать.

– Возможно.

– Еще меня поражает то, что именно «я» настоящий, «я» неопределенный, «я» бродяга, который, конечно же, существует – но где? не знаю, – оказался перед окном Ганки-анабаптиста. Он и его домочадцы – простые и правильные люди; они идут по жизни, освещая себе путь фонарем на два шага вперед; по вечерам они собираются вокруг своей лампы. Их не беспокоят темные углы в комнате, до которых не доходит ее свет. Они живут в этом маленьком освещенном кругу, которого достаточно для их мыслей. Моя тень, приблизившись, затмила их свет. Ганка должен был выйти из дома, идти сквозь ночь, звать и на ощупь искать следы моего присутствия. Если бы они шли со мной, они бы тоже шли во тьме. Рассказ Ганки – неплохая притча обо мне.

– Старая Доротея – фантазерка.

– А кто знает, сколько всего прошло через ее голову за столько лет, пока она слушала разговоры, сидя за шитьем, или молилась? У нее такие же морщины, как и у других добрых женщин, ее движения скромны и надежны. И тем не менее она не такая, как все, потому что осталась собой, потому что к ней не прилипло ничего случайного и беспорядочного. Впрочем, она была бедна и ее фантазии никого не волновали.

– А тебе бы не хотелось оправдать надежды этих людей?

– Я устал, я родился усталым. Эта усталость, как древесный сок, струилась через всё мое генеалогическое древо и наконец достигла моей слабой ветви. До нашей с тобой встречи во мне блуждало время, трогая мой мозг своими холодными пальцами или убивая меня разнообразными шумами. Я не хочу действовать, не хочу ничего делать, я хочу смотреть; у меня достаточно сил, чтобы смотреть долго.

– На что же ты смотришь?

– На тебя, на беспорядочный ход твоих мыслей и капризов, то грустных, то веселых; цирковые представления, твоя роль в которых заключается в том, чтобы демонстрировать свою красоту, – это как парад твоих инстинктов и ума; они противоречат друг другу, и многие об