Тайна мистера Сильвестра - Анна Кэтрин Грин

моим гранатовым платьем. Папа пришел на следующей неделе, после того как ты дал мне деньги на новые серьги. Я имею причины помнить, потому что он не оставил мне ни одного доллара.

— Уона! — воскликнул муж, отступив шаг назад с удивлением и взглянув на ее уши, где сверкали бриллианты.

— O! — сказала она, подняв свою белоснежную руку к этим блестящим украшениям и слегка покраснев, — я после купила их, но целых два месяца я должна была обходиться без моих любимых бриллиантов.

Она не сказала, что променяла на эти серьги свои драгоценности из приданого, но он понял это и без ее слов.

— И тогда ты видела его в последний раз? — спросил он, не спуская с нее глаз.

— Именно так. Могу я спросить, — продолжала она, когда он пошел к двери, — причину такого необычайного интереса к моему папаше?

— Иногда я вспоминаю, — ответил он, глядя на жену с каким-то состраданием, — что должен помогать тебе нести ответственность за некоторые поступки. Хотя и очень опасаюсь, что в любом случае эта ноша окажется непосильной для тебя.

Она засмеялась.

— Ты выбрал для этого неподходящее время, — сказала она, указывая ему на два платья, чтобы узнать его мнение, какое ей больше идет.

— Время выбирает моя совесть, а не я, — ответил он, оставив без внимания важный вопрос о наряде.

Жена его покачала головой, и он ушел.

— Я была бы очень довольна Эдвардом, — прошептала мистрис Сильвестер, смотрясь на себя в зеркало, если бы он не носился так со своей незапятнанной совестью.

— Вы печальны, — сказал Сильвестер Пооле, когда они вышли из столовой. — Разве недавние приключения произвели на вас такое впечатление, что вы считаете себя неспособной веселиться на сегодняшнем вечере?

Она улыбнулась.

— Я не люблю видеть вас нахмуренной, — продолжал он, — глядя на вас я и сам стараюсь выглядеть веселее.

— Разве вы желаете, чтобы я улыбалась при первом моем знакомстве с пороком? — спросила она, но таким кротким голос, что он смягчил упреки. — Вам надо вспомнить, что я совсем не знаю света. Я жила в городе примерных добродетелей, где не было ничего дурного. Я никогда не знала порока и теперь вдруг, так сказать, окунулась в него.

Он взял ее за руку и тихо привлек к себе.

— Неужели вам так противен порок, Поола? — спросил он. — Что же вы скажете грешнику, когда встретитесь с ним, а ведь когда-нибудь это непременно случится.

— Не знаю. Эту проблему мне не доводилось разрешать. Я чувствую, что попала в открытое море без карты и компаса. Сегодня утром жизнь была для меня так радостна, — по лицу ее разлился румянец, но Сильвестер этого не заметил. Я сейчас я чувствую себя так, будто держала в руке чашу с белым вином, а оно вдруг сделалось черным.

— И вы не хотите выпить чашу, на которую пала тень, — прошептал Сильвестер, устремив глаза на лицо Поолы, — неизбежная тень громадной массы человеческих слабостей и горестей, копившихся с самого основания мира?

— Нет, нет, я выпью. Я должна, но увы и ах! Моя исчезнувшая вера! В это утро вино моей жизни было чистое и белое, теперь оно черно и грязно. Как и когда оно очистится? Сильвестер со вздохом отпустил ее руку и отошел к камину.

— Поола, — сказал он после тягостного молчания, — это время обязательно настанет. Завеса храма должна разорваться в жизни каждого. Порок слишком близок к нам, и мы не можем долго ходить по цветам, не разбудив змей, скрывающихся под ними. Люди должны смотреть и в глубину земную, не только на одно звездное небо.

— Да, да.

— Есть некоторые, — сказал он медленно, — и вы знаете их, идущие по жизненному пути с зажмуренными глазами. Вздохи и стоны земные ничего не значат для них. Они не замечают ничего вокруг, только бы им было спокойно и хорошо. Но вы же не хотите принадлежать к числу этих людей, Поола? С вашей великой душой и мужественным сердцем, вы не захотите сидеть в цветочном лабиринте, в то время как весь мир будет стремиться к погибели, а вы будете в силах помочь ему избежать этого?

— Да! Да!

— Не могу сказать вам, просто не смею, — продолжал он искренним умоляющим голосом, — какое зло лежит в самом слове жизнь! И в нашем доме, и вне дома, и в нашей частной и публичной жизни — везде и всем правит насмешливый демон. Вы не можете сделать шага, не столкнувшись с ним. То, что говорил сегодня отец мальчика о каком-то несчастном богаче, можно сказать о многих. Легче поставить черные пятна, чем избавиться от них. Всегда и везде нужно носить на себе белый щит благородной цели или самоотверженной любви, чтобы не попасть под ядовитое дерево, распростершее свои ветви над всем человечеством. Я это испытал, моя дорогая, и знаю, что говорю. Ваша белая одежда безукоризненна, но…

— О! В этом-то и беда, — перебила она, — туда-то кинжал и вонзился. Эта женщина говорила, что прежде была такая же, как я. Неужели искушение, страдание, обиды и несчастье могут сделать меня такой, как она!

— Поола! — сказал он повелительным голосом. — Вы придаете слишком много значения восклицаниям безумной женщины. Появление любой молодой и красивой женщины вызвало бы у нее такую реакцию. Если она еще помнит свою молодость, это значит, что она еще не совсем погрязла в пороке. Вы должны понимать, что это ваше свежее и юное личико и невинные глаза заставили ее вспомнить о днях ее невинности, и кто знает, что может последовать за этим воспоминанием.

— О, мистер Сильвестер, неужели это может быть…

— Может. Ничто так не волнует преступников, как взгляд на совершенную невинность.

Поола взяла его за руку.

— О, как вы добры, как внимательны; вы так утешили меня. Я так вас благодарю.

Он отнял свою руку с таким выражением лица, которого Поола раньше не замечала.

— Я рад, что утешил вас, Поола, мне остается сказать еще кое-что. Большие проступки возбуждают и большие страдания. Две большие страшные силы, порок и возмездие, всегда идут рука об руку и вместе опускаются в страшную бездонную глубину. Когда вы повернетесь спиной к человеку, совершившему преступление, еще одна дверь закроется в его изболевшейся душе.

Слезы капали из глаз Поолы. Он пристально смотрел на нее и начал гладить ее волосы с родительской нежностью.

— Не думайте, — сказал он, — что я хотел бы хоть на толику уменьшить ваше отвращение к пороку. Ваши глаза не должны терять своего внутреннего блеска, глядя сострадательно на ближних. Только помните, что Само Божество решилось