Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

на поселении, и подходят к реке Вычегде, — она и всегда-то широкая, бурная, словно только-только после половодья, а сейчас — особенно. И весь берег облит черемуховым цветом, и оттого одуряюще, пьяняще пахнет — безалаберной молодостью, безоглядным здоровьем. И даже песня зазвучала — оттуда, из молодости: когда, дескать, встретились — черемуха цвела, и в старом парке музыка играла, и было ему, слышь-ка, совсем немного лет, но дел наделал, братцы, он немало… — можно бы и сейчас ее сбацать, но только нет уж прежнего куража, да и силы не те… О, сколько пройдено дорог, извилистых и скользких, о, сколько сделано ошибок… А на той стороне, далеко-далеко в сизо-синей дымке, виднеется противоположный берег, который настойчиво манит к себе.

Идем, дружок. Там хорошо! Легко и свободно. Там нет ни забот, ни печали. И настойчиво тянет его странница на льдину, которую течением прибило. И он уже наяву видит тот загадочный берег, и слышит музыку, и веселый смех, и слышит, как поют там про бирюзовы-златы колечики, что раскатились, эх, д’ по лужку… — и в душе разливается такая радость, которой не испытывал, не ощущал никогда раньше. Может, только в глубокой юности, когда прокуренная цыганка научила его этому старинному романсу. Он тогда в порыве благодарности руку ее смуглую поцеловал.

И вот уже ступил на запоздалую льдину, зыбкую и хрупкую, которую иссосала снизу весенняя струя. Вот-вот, и растает. И как только ступил — на ветке краснотала прокуковала, а потом запела вдруг кукушка. И от песни этой неслыханной сделалось жутковато… Пой, звени, моя гитара милая, прогони ты прочь тоску-печаль. Эх ты, жизнь моя постылая, ничего теперь не жаль… И вот он уже выплывает на середину бурного потока, и уже простился с этим горестным берегом, берегом печали и несбывшихся надежд, где приходилось, как в песне, так много страдать, и уже… и уже улыбнулся одними губами, печально-презрительно. Да, похоже, что жизнь в белых туфлях уж мимо прошла… Но тут видит на пригорке, над рекой, троих своих детей. А как же они? Матери у них нет, а теперь и он…

Дети тянут к нему руки, зовут: папа! Папа! И он бросается в реку и плывет назад. Плывет, захлебывается в мутной, ледяной воде; в голове — звон, в глазах — огненная паутина. Вот-вот, и померкнет все.

И когда пошатываясь, с помощью старшего сына, все-таки выходит на берег, вдруг замечает: а крест-то нательный, дедовский, — потерял. Будто ножом срезало! Ах, какая досада, сынок!

* * *

Очнулся весь мокрый. На него капало с поломанной березы, тек ее сладкий, пахучий сок.

— Во, да он, козел, еще «сынком» обзывает. А ну получи, отец из погорелого театра… от сынка! Уф, ногу отбил. Ну, разливай, Мопс! На халяву я неумолим.

И опять он пошел. Опять повели его. И опять не идут, а словно бы плывут над землей, едва касаясь поверхности. На этот раз мальчишка ведет. Пацан этот старше на целых восемь месяцев.

В детстве — целая эпоха. Они то болтают о чем-то, то поют; весело поют, беззаботно. Как щеглы. Где стихи, там и проза, Мери, где шипы, там и розы, Мери; а на дворе — гитары и вино… Набегались, наигрались, и теперь вот возвращаются домой, в интернат. Подходят, а интернат развален, лишь груда хлама, и даже пыль еще не осела. Ура! Сколько мечтали, чтоб он завалился, — и вот наконец-то!.. А кто же рядом? И как зовут этого парнишку? Вглядывается: ба! Да то ж Валька Паштет! Но как же так? Ведь его убило током, когда в трансформаторную будку за «бычком» полез. Еще в третьем классе, тридцать пять лет назад. После того, как икону об коленку расколотил…

За развалинами виднеется озеро. Оно красивое-красивое, как может быть красивым озеро только в детстве. Или во сне. Или на картинке. На том берегу в обрыв упирается семиструнная радуга, — она сияет и звучит семью нотами: до-ре-ми-фа-соль-ля-си. И над Валькой такая же радуга; посмотрел в воду — и над ним самим тоже…

По озеру, по зеленоватой выпуклой глади, плавает среди желтых кувшинок благородный лебедь. Плавает медленно и величаво. Плавает и поет. А поет он чистейшим альтом, — завораживающе, волшебно звенит его хрустальный голос. Поет про то, как замерзали на таежном болоте два лебедя: один из них был ранен, и как здоровый часто поднимался в воздух, в моросящую снежную белую пыль, словно искал тепло в полете и хотел его побольше взять, чтобы в замерзающем болоте раненого друга согревать; лебедь поет про то, как нашли их потом, замерзшими зимою, руки-крылья мертво вмерзли в лед, — лебедь поет, рассказывает эту печальную историю, а он слушает и плачет. Так вот, оказывается, как лебеди поют! А говорят, что поют они только однажды…

Валька же за рукав тянет: давай искупнемся! Давай да давай. Ну давай! Первым вошел в воду Валька. Нырнул и поплыл. Барахтается, фыркает. Как тюлень. Плавает он красиво, он тоже мечтает стать артистом… И тут опять — как привет из будущего, как пророчество роковое: …но не сбылась мечта моя; в конце концов рецидивистом юристы сделали меня; лишенный прав, под автоматом, — за что? — понять я не могу, — меня в бушлате полосатом свезли в далекую тайгу… Хорошо, что Вальке не привелось узнать всего того, что узнал он. В семьдесят втором его «Колыму» крутанут по «Голосу Америки» — сразу три года припаяют за «хулиганку». И пошло, и поехало… Четыре раза!

Вот он подходит к роднику прибрежному, а родник точь-в-точь как в парке у «Динамо», под кучерявым дубом, куда он как-то измученную черепаху выпустил; выкупил у какого-то живодера на птичьем рынке, что у «Глинозема», и прямо в родник отпустил; был он с Мариной, тогда еще не женой, а невестой. Пусть принесет черепаха, загадали, золотой ключик… Ах, Марина, милая Марина! Осенью мы встретились с тобою, но для нас она весной была… Наклонился к роднику, чтобы напиться, глядь — а родник зеленой тиною зарос, и бурой грязью его затянуло. Лишь муть сочится… Пока стоял — увяз в грязи. Валька же плещется, ныряет. А ныряет он совсем как старший сын…

На тот берег плыть зовет. Поплыли, Сашок! Смотри, как там хорошо. Нет! Нет! Только посмотри, как там здорово! Нет! Но все-таки взглянул: травка бархатная зеленеет, а косогоры усыпаны красной спелой земляникой — даже отсюда видно. На пригорке сидит Серега Длинный в белой вышитой рубахе и играет на гитаре. Поет их любимую