Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

песню — и под этими кленами, под листвою зеленою, запоют, запоют соловьи, — поет и машет рукой. А рядом лежит запасная гитара. Самая первая. Та, что за девять пятьдесят. Как же так? Ведь Серега умер в семьдесят седьмом? Нет, нет, туда он не пойдет! Кто бы ни звал…

Отвернулся от Вальки, от Сереги Длинного, — эх, не забыть гитары нежный перебор, на рубашке не забыть цветной узор, — от озера отвернулся и опять видит на бугру своих деток малолетних: Андрюшку, Сашку и Настеньку. Стоят в ряд и на него смотрят. А он не может к ним подойти — увяз в болоте. И тут они сами подбегают к нему и вытаскивают его из липкой грязи, из гиблой трясины…

— Спасибо, сынок! — хрипло шепчет он разбитыми губами и опять чувствует под щекой лужу. Неужто из березы столько соку натекло — прямо на затылок? Попробовал на язык — а сок вроде как солоноватый. И во рту вроде как чего-то не хватает. И пальцы не владают, и не гнутся… А ведь верно, талант в России — не жилец!

— Сы-нок!

* * *

— Какой я тебе, на хрен, сынок? Папаша нашелся! Заполучи-ка!.. Разливай, Мопс! К водяре я безжалостен.

И опять оторвалась его душа, в огненных брызгах, как ракета, отлетела, на серебряной цепочке, умчалась, как новогодняя шутиха, в поднебесье. И увидел он себя в темнице, и различил небо через решетку, и почувствовал сырость цементного пола и вонь параши, и угадал даже, что за тюрьма: Владимирская пересыльная, нет, Тобольская «крытая», и увидел дружбанов, и себя на нарах жестких, а в руках ощутил кленовый гриф любимой палисандровой гитары, — откуда она тут? — сделанной в подарок «гитарным Страдивари» знаменитым Безгиным, и даже песню разобрал, которую пел, — течет реч-ка, да по песо-чи-ку, бере-жо-чек моет, мо-ло-дой джульман, молодой джульман нача-льника просит, — и увидел отрешенные улыбки бакланов, и блуждающие взгляды жиганов, и даже услышал вздохи топтуна за железной дверью — и тому, видать, жить нелегко. А вот уже вроде как и не в тюрьме он, а в «легком» лагере в Кривоборье, где был завклубом и даже концерты удавалось перед зеками давать. И тут вдруг гремят в замках ключи, и его выдергивают с вещами и ведут по бесчисленным гулким коридорам, ведут, ведут, и кажется, никогда уж никуда не приведут, никуда не выведут, и вдруг… отпускают на волю. Вышла тебе, парень, пожизненная амнистия…

Выйдешь на волю, и вздрогнешь плечами, гордо расправишь усталую грудь, лагерь окинешь глазами с прищуром, чуть улыбнешься и тронешься в путь… Эх!

И вот он выходит из мрачного этого, очень невеселого заведения и окидывает часового «глазами с прищуром», и видит человека, который встречает его у ржавых ворот. Молодой, красивый, строгий и стройный. Как отец на «военной» карточке. Тоже в форме и тоже капитан.

С освобожденьем, сиделец! После чего по воле, по чистому полю идут. А вокруг — позднее лето, август, природа заматерела, но еще ликует, и звезды, как бывает в августе, то и дело падают — белым днем их видно, до того они крупные и яркие. Помнишь, говорит капитан, на базаре помогал гармонь выбирать? А потом на ней сыграл? Еще двести рублей доплатил… Да, у них с матерью не хватало, хоть и продали велосипед, коляску и старую отцовскую шубу, а он вынул и отсчитал. А на прощанье пожелал, чтоб мальчишка поскорее вырастал и обязательно становился музыкантом. Ты им стал! — говорит капитан, и он, дескать, гордится: к благому делу руку приложил. И Федька-цы́ган тоже не зря учил! Откуда все знает? А вот знает!

После чего они запели. Про дни крапленые, про дни хваленые, как в диком крае срок отбывал; как был отказчиком, филоном, лодырем, как труд ударный не признавал… Идут по полю, по ровному, а вокруг мак растет-доцветает, насколько глаз хватает, коробочки гремят, и пахнет от этого особенно, одуряюще и успокаивающе. Судьба сделала солдатом жулика, поют, который на краже погорел… И вот вернулся он с войны — с орденами на блатной груди… А вокруг спящие люди валяются, прямо на земле, прямо возле дороги поразметались, лежат вповалку. А у самой дороги дом стоит — без дверей и без окон. У крыльца куча погасших углей насыпана. И четыре кипариса растут — откуда тут эти странные экзотические деревья?

А прямо за домом — мост. И вот они подходят к нему. Мост разрушен. Лишь узкая доска перекинута через пропасть. На той стороне какой-то военный. Он их тоже заметил, стал махать рукой. На кого он похож? Ба! Да это же отец. Точь-в-точь как на «военной» карточке. Машет рукой, зовет: сынок! Саша! Капитан толкает в бок: пошли! И отец подбадривает: смелее, сынок! Не трусь. Отец кричит, машет рукой, а из кустов к нему крадется нечто страшное, полосато-рыжее, то ли зверь, раскосый и кругломордый тигр, то ли человек, похожий на азиата, — не то на китайца, не то на корейца. Может даже это его неродившийся сын — в тигрином обличье? — тот, входит в голову, что от первой жены. Ведь недаром первая жена была японкой, совсем как в песне — «девушка из Нагасаки». Или же это всего-навсего самодельный дворовый урка, громила-придурок Тайвань, «мутный фрайер», с которым они то и дело цапаются, стоит выйти во двор. Завидует, дурень, его горькой славе.

Если б знал, какая страшная уплачена цена… И что значит — быть «отцом арестантского романса». Что он видел, этот «отъехавший фрайер» с галстуком атласным, этот убогий малый, который то и дело отдыхает в «Теньке», — он лишь на чуть-чуть старше его Андрюшки. Сы-нок!

— Сынок! Сынок! — шепчет он разбитыми губами, опять приходя в себя. — Это же дедушка…

* * *

— Слушай, Мопс, он меня заколебал, этот старпёр! Накось!..

И опять удар по голове — тяжел кованый башмак на толстой турецкой подметке! — и опять беспамятство, и опять давешняя, уже знакомая странная женщина является, в белом и со свечой, и опять берет за руку — пошли! — и опять ведет за собой.

А жизнь уходит, звучит где-то, то ли в голове, то ли в космосе над головой, и сердце холодеет, прощай, весна, и ты, любовь моя, мне мир иной уж двери открывает, и в жилах стынет, стынет кровь моя…

По пути он хватает кого-то за рукав и держит. Крепко держит, хоть тот и пытается вырываться. Нет, братец, шалишь!

Угли камина горят, как рубины, и исчезают дымком голубым; из молодого,