Голодный прилив - Амитав Гош

неосторожна с едой и так сильно отравилась, что ее пришлось вертолетом эвакуировать в Манилу. С тех пор в каждой экспедиции она запасалась минеральной водой и дорожным перекусом — в основном протеиновыми батончиками. Иногда прихватывала заодно пару банок «Овалтина»[48] или другого порошкового напитка. Если под рукой оказывалось молоко, свежее или концентрированное, она баловала себя стаканом «Овалтина», в противном случае обходилась малым — пары протеиновых батончиков в день ей хватало. Эта привычка давала еще и такое дополнительное преимущество, как возможность не пользоваться нестандартными, а порой невообразимыми уборными.

Сейчас, наблюдая за Фокиром у печки, Пия понимала, что он предложит ей еду, и знала, что откажется. И тем не менее, даже испытывая отвращение к запаху, она глаз не могла оторвать от порхающих пальцев, как будто вновь стала маленькой девочкой, привстающей на цыпочки, чтобы посмотреть на блестящие баночки, выстроившиеся на столе у плиты. Она словно видела руки матери, так же порхавшие между всевозможными яркими приправами и готовящимся блюдом. Они почти стерлись из памяти, эти образы прошлого, и меньше всего она ожидала увидеть их здесь, на этой лодке.

Было время, когда это были запахи дома. Так пахла мама, когда Пия возвращалась из школы, эти ароматы заполняли лифт, поднимающийся на их этаж. Эти запахи приветствовали ее на пороге, словно домашние животные, существа с собственной жизнью, обитающие в душном жарком воздухе квартиры. Кухня представлялась ей клеткой, из которой они никогда не выбирались, поэтому для нее стало двойным потрясением, когда она обнаружила — по колким шуткам и случайным намекам на детской площадке, — что запахи следуют за ней повсюду, как невидимые зверюшки. В ответ Пия решила дать отпор — отпор запахам и матери, с тихой свирепой решительностью отгородиться от них закрытыми дверями, запереть их в кухне.

Но сейчас призраки тех созданий, казалось, притихли под действием окружающего мира. Чары танцующих пальцев Фокира развеялись, только когда ветерок принес едкий запах жженого чили прямо ей в лицо. И тут же призраки внезапно вновь ожили, впиваясь ей в горло и в глаза, яростно набрасываясь, будто она была врагом, вторгшимся незаметно. Пия отступила на нос, а когда Фокир направился к ней с тарелкой риса и вареного краба, она отмахнулась своими протеиновыми батончиками и бутылкой воды, улыбаясь и виновато мотая головой, чтобы показать, что не хочет никого обидеть.

Он принял отказ с готовностью, удивившей Пию, она ожидала возражений, восклицаний, демонстрации того, как ему больно и как он задет. Но ничего подобного. Вместо этого он кивнул и одарил ее долгим холодным и оценивающим взглядом, словно мысленно перебирал список причин, по которым она могла отказаться принять пищу из его рук. Пия встревожилась, что Фокир мог вообразить, будто она отказалась от его еды по мистической, религиозной или кастовой причине, поэтому положила ладонь на живот и разыграла небольшое представление на тему своих кишечных страданий. Похоже, это сработало, потому что он рассмеялся, запрокинув голову, и передал тарелку Тутулу, которого уговаривать дважды не пришлось.

После ужина посуда и печка были возвращены в кладовку, а оттуда извлекли циновки и одеяла. Тутул, уже сонный, развернул под навесом одну из циновок и тут же провалился в сон, натянув одеяло на голову. Развернув вторую циновку рядом с циновкой мальчика, Фокир знаками показал Пии, что это ее место. Но у нее был свой коврик, тонкая синяя пенка, привязанная к раме рюкзака. Распустив эластичный шнур, она развернула коврик так, что изголовье было направлено вперед, почти касаясь округлого носа лодки.

Фокир встревожился, поняв, что она намерена провести ночь здесь. Покачав головой, он предупреждающе поднял палец, показывая на лесистые берега в отдалении. Жест был намеренно неопределенным, Пия догадалась лишь, что предупреждение касается какого-то животного, хищника. Теперь она начала понимать, почему лодка встала на якорь в таком странном месте, — вероятно, чтобы находиться вне досягаемости для тигров. Она никогда особо не интересовалась наземными хищниками, но не могла представить, чтобы даже самый голодный из них решился напасть так далеко от берега. И даже если так, то какая разница, где находиться, на корме или на носу? Лодка, скорее всего, просто перевернулась бы под тяжестью тигра.

В опасениях Фокира была какая-то концентрированная абсурдность, заставившая Пию улыбнуться. Вовлекая его в шутку, она выставила пальцы, как когти, изображая тигра. Но не успела она завершить движение, как Фокир ухватил ее за запястья и яростно качнул головой, словно запрещая ей любые намеки на эту тему. Пия решила, что лучше не обращать внимания, и, разгладив коврик, улеглась. Это показалось самым простым способом дать понять, что она не собирается провести ночь, съежившись под навесом, из-за страха перед водяной кошкой. К ее огромному облегчению, Фокир не стал возражать. Стянув сари с навеса, он сложил его наподобие подушки и протянул ей, вместе с одним из своих грязных серых одеял.

Потом, переместившись к центру лодки, набросил на плечи одеяло и закурил биди. Через некоторое время, уже засыпая, Пия расслышала обрывок мелодии и поняла, что он напевает. Приподнявшись на локте, попросила:

— Спой.

Он озадаченно посмотрел на нее, и она в ответ показала раскрытой ладонью:

— Громче. Пой громче.

Он понял. Мелодия звучала удивительно, она ничуть не напоминала ни один из прежде слышанных ею индийских мотивов — ни музыку из индийских фильмов, которые любил отец, ни бенгальские песни, которые иногда пела мама. Голос Фокира звучал хрипло и, блуждая по нотам, словно надламывался и рыдал. В нем звучала скорбь, и это обеспокоило и встревожило Пию.

Ей казалось, что в молодом рыбаке она встретила своеобразную мужественную невинность, привлекательную наивность, но сейчас, слушая эту песню, Пия спрашивала себя, а не была ли наивной она сама. Ей хотелось бы знать, о чем он поет, что означают эти слова, — но она также понимала, что целая река слов не сможет объяснить ей, что заставляет песню звучать именно так, именно сейчас и именно здесь.

СЛАВА БОН БИБИ

Кушум была родом с ближайшего острова Шатджелиа. Ее отец погиб, собирая хворост в месте, где жителям деревни запрещено было это делать. У него не было разрешения, поэтому мать Кушум не получила никакой компенсации. Оставшись без средств к существованию, она оказалась в такой нищете, что посчитала удачей, когда мужчина из их деревни, землевладелец по имени Дили́п Чо́удху́ри, предложил ей подыскать работу в городе.

Зная, что он уже