Никаких понедельников - Шан Хьюз

– Можно мне еще неделю?

– Хорошо. Я вернусь в следующую пятницу с документами. По поводу уборки не беспокойтесь. Мы заказываем контейнер для вывоза вещей. Стандартная процедура.

Отец отсутствовал уже две недели, и я все еще не знала, где он живет. Я отправилась в клуб и спросила у Роба, сказав, что отец просит меня привезти ему кое-какие вещи, а я потеряла адрес. Он мне не поверил. Он был свидетелем на свадьбе и знал, что меня не пригласили. Но он разорвал пополам бумажную подставку из-под пивной кружки, одолжил ручку у бармена и написал номер дома и улицу на мягком белом бумажном слое.

– Это в Типтоне. Но ты же и так знаешь, да?

– Да, они пригласили меня на барбекю в воскресенье.

– Ну да. – Он не понял, я всерьез говорю или иронизирую, да я и сама не была уверена.

Я поменялась сменами с коллегой и отправилась туда утром в среду. Отца не было дома. Я поняла, что попала по нужному адресу, как только та женщина чуть-чуть приоткрыла дверь, чтобы взглянуть, кто пришел, словно боясь незваных визитеров. И из двери потянуло. Завоняло. Волна запаха прошла прямо через нее. Руки, стиснутые крест-накрест на груди, сжатые пальцы, затхлый дух наглухо закрытых окон и готовящейся еды. Ее волосы были собраны на затылке так туго, что кожа на лбу натянулась. У нее были белые брови и бледная-бледная кожа с мелкими темными веснушками. Я предположила, что когда-то она была красавицей. Сейчас она выглядела истощенной, выгоревшей и испуганной.

Я вошла в ее гостиную и увидела на стене большую картинку, изображающую Иисуса с просвечивающим сквозь одежды сердцем, испускающим ярко-розовые и золотые лучи, как обычно дети рисуют солнце. Между рамками картины были вставлены небольшие бумажные иконки, а рядом висела фотография сына в выпускном костюме и стояла свеча в красном подсвечнике. К рамке фотографии сына было прислонено свежее фото с их свадьбы: отец, гордо выпятивший грудь и живот из костюма, запрокинув голову, и она в синем костюмчике и розовой кружевной блузке, накрашенная, оба слегка напряженно стоят на ступенях ЗАГСа под моросящим дождем. У него продуктовый талон в кармане, у нее живот, который нужно чем-то наполнять, и ни намека на ту святую жертвенность сияющего сердца, вот вообще ни намека. По идее, раз у нее везде висят такие картинки, то она должна была научиться находить, видеть того, у кого большое розово-золотое сердце, настолько яркое, что просвечивает сквозь одежду.

– Стефани, – сказала она, – твой отец рассказывал о тебе.

Однако она не смотрела мне в лицо, так что кто знает, что именно он ей сказал. К тому же никто не называл меня полным именем уже много лет. Я не могла ответить ей тем же, так что промолчала. Я даже не знала, как ее зовут.

– Как устроилась на новом месте? – спросила она.

– Великолепно, – сказала я. – Передайте ему, что все великолепно, но если он хочет что-то забрать из старого дома, у него есть время до следующей пятницы. Потом приедет контейнер от муниципалитета.

– Ох, вряд ли нам что-либо понадобится оттуда, – сказала она, словно речь шла о заразных вещах. – У меня есть все необходимое.

– Ладно, – сказала я. – Пойду.

И эта корова даже не предложила мне чаю или кофе. Открыла переднюю дверь и выглянула, беспокоясь, не увидит ли кто, как я вхожу и выхожу – вероятно, из страха, что какой-нибудь сосед спросит, кто я такая, или из опасения, что отец прознает, что она сделала или сказала в течение дня. О чем угодно. Я знала это чувство. Когда кажется, что все небезопасно. Что это касается любых действий или людей, с которыми ты встречаешься. Например, меня и моего дружка из управляющей компании. Ну, вы понимаете. Я гадала, рискнет ли она вообще рассказать ему, что я приходила. Он же обязательно найдет, к чему прицепиться. Например, предлагала ли она мне поесть? Чем она меня угостила? Или: ты, значит, раздаешь еду по своему усмотрению? А что осталось мне на ужин? Ты что, отрезала ей кусок торта? И хоть она это сделала, хоть нет – проблемы будут в любом случае.

Если бы у нее хватило ума, она бы не стала ему докладывать, но тогда, узнай он, что я заглядывала, он бы сказал: «Ты препятствуешь общению дочери со мной? Ты бы сама стала доверять женщине, которая всего лишь месяц как законная супруга, но уже становится между мужчиной и его собственной дочерью? Что, если бедной девушке нужна помощь? Ты пригласила ее на выходные? Ты даже не пригласила ее на выходные?» Или: «Ты влезла куда не звали и пригласила моего члена семьи, хотя это только мое личное дело – приглашать или не приглашать, и почему вообще ты себе это позволяешь, предварительно не посоветовавшись, как все нормальные люди, а? Нормальные люди!»

Я не знаю, зачем я вообще решила туда тащиться, если честно. Может, чтобы показать, что нашла его и могу, если пожелаю, заявиться в любое время и сказать его новой жене, что мне негде жить. Или чтобы увидеть выражение ее лица, когда она столкнется с фактом, что только что вышла замуж за человека, который бросил свою несовершеннолетнюю дочь, выставил ее на улицу и даже не пригласил на свадьбу. Я не знаю, была ли она такой испуганной и нервной до замужества, выбрал ли он ее за это качество, или сам довел женщину до такого состояния за считанные недели. В любом случае, она ничем не могла мне сейчас помочь.

Шерстяной рыбацкий свитер ручной работы

Так закончился мой короткий период свободы. Я нашла съемную квартиру с общей душевой, к стенкам которой было страшно прикасаться и где приходилось ходить в туалет со своим рулоном туалетной бумаги, потому что если оставить его там – обязательно украдут. Стоила квартира двадцать семь с половиной фунтов в неделю. Там имелась кровать и старая плита, из которой подтекал газ, так что во время готовки приходилось открывать окно. Холодильник под окном ночами безбожно тарахтел. Ковер был красно-коричневым, совершенно протертым перед камином, и один бог знает, сколько людей спали на матрасе до меня – настолько он вдавился посредине. На плиту и обогреватель был установлен газовый счетчик, и отдельный – на электричество. Полтинник за раз. Душ работал от двадцатипенсовой монеты, счетчик стоял на лестничной площадке, но принимал