Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Тут-то Деев и разглядел начальственные глаза – по-монгольски раскосые, сверху приплюснутые мешками век, а снизу подпертые мясистыми скулами, что буграми торчали над туго повязанным платком.

– Будьте здоровы, – прозвучало из-под платка.

Железная Рука отвернулся и направился к домику правления.

– Товарищ начпункта! – Деев припустил следом. – Мне ж не себе, а детям лежачим!

Семенил за начальством, а сам поглядывал на конвойных – те насторожились, но еще не успели понять, что делать. И на остальных мучных поглядывал – некоторые прервали труды и наблюдали за происходящим, опершись на черенки воткнутых в зерно крепких лопат.

– У них рты суррогатами изранены, зубы шатаются! – торопился рассказать, пока собеседник не скрылся в правлении. – Есть ничего не могут, а только пить. Им бы отвару мясного или мяса постного, через сито пропущенного…

Железная Рука обернулся и легонько свистнул – конвойные бросились к Дееву.

А Деев бросился ко входу в контору: обогнал Железную Руку и перекрыл дверной проем, загородил собственным телом и поднятыми руками – вроде и сдаваясь, а вроде и продолжая спор.

– Иначе не довезу – помрут без мяса! – Искал взглядом узкие глаза начальника, но тот лишь отворачивался досадливо, поджидая спешащую подмогу. – А кроме как на сборном пункте, мяса нигде нет, сами знаете! Зачем же вы это мясо по всему краю собираете, если детям даже излишков не достается? Вы же здесь партией назначены, чтобы страну от голода спасать, – вот и спасайте! – И сам не заметил, как от увещеваний перешел к призывам. – Вы же сейчас для этих детей – наиглавнейший человек, важнее всех нянек и докторов, важнее родителей и самого господа бога! Только вы и можете – спасти!

Зря он сюда бога приплел, но язык-дура молол сам, не спросясь у головы.

Вся площадь уже наблюдала за крикливым пришельцем: и мучные трудяги, и бабы на разгружаемой телеге. Может, и хорошо, что свидетелей разговора оказалось так много? И что среди свидетелей этих не только местные?

Конвойные сковырнули упиравшегося Деева – аккуратно, даже руки за спину не заломив, – и подтолкнули прочь, за амбары; видно, желали проучить не прилюдно, а с глазу на глаз. Накостыляют – не страшно, мелькнуло в голове. Да только ли накостыляют?

Хлопнула дверь – Железная Рука скрылся в избе.

– Я ж понимаю, вы излишки эти не себе в карман кладете! – Фортка в доме была открыта, и Деев еще надеялся докричаться до начальника через окно. – Вы их и не видите даже, товарищ начпункта! Вы только догадываетесь, что излишки есть, а кто их пользует – и знать не знаете!

Со всех сторон Деева окружили твердые плечи, груди, подбородки, выдавливая с площади вон, – за ними не видно было уже ни конторы, ни хлебных гор, ни остальных людей. Он пытался вырваться из оцепления – как в ловушке барахтался, постепенно смещаясь все дальше на задворки. Сильный тычок под ребра выбил воздух из легких, заставил согнуться. Деев был готов уже ко второму удару – по спине или затылку, – когда знакомый голос произнес рядом:

– Нет! Бить никого не надо.

Нападающие разомкнули оцепление и обернулись: позади стоял второй гость – седой здоровяк с бычьей шеей и по-бычьи же насупленный. Распахнув тужурку и положив ладонь на выпирающий из кармана штанов тяжелый предмет, он глядел на дерущихся и чуть подергивал белыми усами, как зверь перед схваткой.

У Деева была пара секунд, пока местные не разобрались, что к чему.

– А что крыша у вас протекла в седьмом амбаре – тоже не знаете? – Заорал надсадно, чуть не срывая голос и обращаясь все к той же открытой форточке. – Что от этого треть хлеба сгнила и пришлось ведомости переписывать, цифры подгонять – тоже не знаете? Что до сих пор – до середины октября – хлеб в открытую храните, под всеми дождями и ветрами, – и об этом не слышали? – Деев заметил, что бабы на телеге крестятся испуганно, а мучные переглядываются, и загорланил пуще прежнего. – Что в глубинном хранилище крысы зерно пожрали и…

Окно в доме стукнуло – распахнулось.

– Слушайте-ка вы, всезнайка… – высунулся из оконного проема человек в исподней рубахе.

Головного убора и повязки на лице уже не имел – Деев только по голосу и узнал Железную Руку. Редкие сизые волосы его стояли дыбом – замялись под кепкой; на коричневом от загара лице очками белела мучная полоска; белыми же оставались и брови с ресницами. На шее болталось мокрое полотенце.

Конвойные при виде начальства вытянулись на месте. Деев, потирая ушибленный живот, проковылял поближе к окну.

– Вы что, на испуг меня берете? – спросил Железная Рука тихо.

Ни юлить, ни дальше корчить смельчака было нельзя.

– Как можно, товарищ начпункта? Я же сейчас кричу все это, а сам боюсь до смерти, аж челюсти сводит, – так же тихо признался Деев. – У меня и руки от страха трясутся, и внутри трясется все, будто лихорадка напала. Вы же нас, если что, как вшей раздавите, и пикнуть не успеем. Я, когда все это орал, одного только хотел – чтобы вы меня услышали.

Каким же облегчением было наблюдать лицо собеседника во время разговора! Хоть и престранное это было лицо: под раскосыми глазами торчал картошина-нос и пучились пухлые губы, а по низу круглой морды щетинилась русая борода – словно верх головы нашли в киргизских степях, а нижнюю часть отыскали в верховьях Волги. Белые от муки брови с ресницами добавляли нелепости и одновременно жути.

Желая ближе разглядеть настырного гостя, Железная Рука подался к Дееву, положил кованые пальцы тому на загривок и потянул к себе. Холодные крючки обхватили шею – вот-вот сомкнутся кольцом и сдавят глотку.

Монгольские глаза придвинулись так близко, что слились воедино: огромное узкое око таращило на Деева черный зрачок из-под белесых ресниц. Не мигая и даже не дыша, Деев таращился в ответ – словно душу свою наизнанку выворачивая до последней складки. Не было у него от ока никаких тайн. Однако и сам он про это око знал всё, получше каждого на ссыпном пункте.

Металлические пальцы скользнули с горла – отпустили. Око раздвоилось, вновь обернулось двумя привычными человеческими глазами, покрасневшими от пыли.

Живой ладонью Железная Рука потер веки, стирая мучную маску. И по этому медленному движению видно было: устал человек, и очень сильно. Сейчас и надо было говорить – в эту короткую минуту перед отдыхом, когда повязка с лица уже сброшена, а окно еще открыто, – говорить напрямую, из самой души, как думается.

– Мы к вам пришли от безысходности и от большого отчаяния, – тихо произнес Деев.

Прикрыв ресницы, человек счищал полотенцем белую полоску с лица. Гостя не гнал. А значит, слушал.

– А еще потому, что вы – человек.