Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

– А тебе что же, все равно, кого лечить?

Говорить в голос было нельзя – шептали, в напряженные моменты переходя на сипение и свист.

– Все равно. По правде говоря, лечить бы мне лучше зверей. Меня в военной академии уже сколько лет место ждет – лошадиным доктором, в кавалерии. А я, старый дурак, все при людях, при людях…

– Что же тебе, конь милее человека?

– Во сто крат! Ветеринар кобылу вы́ходит – и та живет себе дальше, на радость хозяину, и назавтра опять сама под пули не лезет. А человек – еще как! Зачем я его латаю и штопаю, если завтра он сам же первый – в бой? Глядь – уже убит. Зачем я ему сегодня ногу пилю – без морфия, на живую, – если завтра в обоз бомба попадет и его разорвет?! И так – всю жизнь. Значит, и лечение мое было зря, и сам я тоже был зря…

– А лошадь кавалерийская, стало быть, от пули не гибнет?

– Гибнет. Но не по собственному желанию или собственной глупости – потому и жальче ее.

Стельная корова ударила копытом, и они притихли на минуту. Но оставить важную тему было нельзя, и скоро Деев засипел снова:

– Всю жизнь людей спасал – а туда же, жаловаться!

Отклика не было долго, и Деев решил уже, что Буг задремал посреди разговора. Хотел было толкнуть собеседника, но тот сам подал голос:

– Знаешь, для чего я в эшелон записался? Устал от войны. И от смерти устал. Думал, здесь-то – дети, радость, жизнь. Ни тебе пуль, ни осколков, ни рваных ран. Думал, здесь-то уж точно буду не зря. А тут такое…

– Ишь ты, радости ему захотелось! – не удержался, съерничал Деев. – Нервического ты склада, товарищ Буг, впечатлительный как барышня. Радоваться при коммунизме будем.

– Я не доживу. А очень хочется – не радости даже, а просто доброты.

– Глаза-то разуй пошире! Везде доброта. В сапогах дети пришли на вокзал, не босые, – доброта. В рубахах едут, не голышом, – опять доброта. И едут же в Туркестан – едут, а не в приемнике мрут, – снова тебе доброта! Мешки со спецпитанием, куры в корзинах, яблоня на крыше – всё доброта! Мало?

– Неправильная она, твоя доброта, внучек. Шиворот-навыворот.

– Мозги у тебя шиворот-навыворот! – от негодования деевский шепот сорвался в шипение. – Добрым быть – это тебе не слезы лить над бедными лежачими! А погрузить их в вагон – голыми, без еды – и отправиться в Туркестан! Добрым быть – это молока им в пути добыть и мяса! И довезти до Самарканда – всех, до единого!

– И мы с тобой сейчас, выходит, добрые? – спросил после длинной паузы Буг.

Не просто спросил – с подковыркой. Но Деева ехидством не возьмешь.

– Выходит, так!

– И человек этот, с железной рукой, кто разрешил нам тут излишками разжиться, – тоже добрый?

Опять спрашивал – как издевался. А Деев отвечал всерьез.

– Выходит, так!

– А девятого марта – что же он тут устроил, этот добрый человек? Когда он с тобой о том разговаривал, у него же спина закаменела, едва рубаху не порвала. Не про зерно сгоревшее он при этом думал, а про другое – такое, о чем даже и спрашивать не хочу, и знать.

А отчего же не хочешь-то, дед, подмывало спросить. Про то многие знают – и ничего, живут. Начальник ссыпного пункта здесь – самый обычный, не злее остальных. Ты же остальных-то не видывал! И девятого марта случилось не светопреставление, а подавление антисоветского бунта. Тогда по России бунтов полыхало – не счесть…

– И что с людьми теми сталось, которые девятого марта сюда с вилами пришли, – продолжал бубнить фельдшер в тишине, – против добрых питерских богатырей из продотряда, с винтовками и пулеметами, тоже не спрашиваю и знать не хочу.

А ты бы спросил, дед! А я бы тебе ответил, что были это не просто деревенские, а бабы. Дед, это был бабий бунт. Мужиков-то два года как по деревням не осталось – кого белые забрали, кого красные, а кого ЧК в заложники замели. И пришла девятого марта на ссыпной пункт сотня баб. Девки, старухи, молодухи на сносях – все пришагали. Дуры! Дуры набитые! У них дома дети малые по печам, по люлькам. А они – сюда. То и сталось, что получили они по заслугам – по глупости своей великой.

– И чем ты, внучек, добрый человек, здесь в тот день занимался, тоже не спрашиваю, – гнул Буг свое. – Ты же, когда сюда по лесу шагал, трясся весь, как от горячки. А когда мне про тот день рассказывал, аж почернел.

А ты бы и это спросил, дед! Что же ты боишься-то всего, как вша окопная! Ты же военный человек! Спроси – и я отвечу. Отвечу, что стрелял. Да-да, стрелял, как и остальные товарищи. Стрелял в баб. Они в тот день с ума сошли – не словно с ума сошли, а по-настоящему, взаправду сошли с ума. Я же видел их глаза и знаю, о чем говорю. Они были не люди, а стадо. Они бы нас разорвали. Мы поначалу не могли стрелять, никто – они сами, первые, на нас бросились. И стали рубить – косами, серпами. Ты видел когда-нибудь женщину, которая косой срубает мужику голову? Мы сперва прикладами защищались, потом штыками. Я хотел убежать в лес. Многие хотели. Но частокол высокий, не перемахнешь, а у ворот давка. Вот и бултыхались мы внутри этого частокола, как в котле, – с бабами секлись.

А потом они нашли цистерну с керосином. Плескали в нас тот керосин – ведрами. Амбары уже горели. И тут уже штыком не обойдешься: или стреляй, пока до тебя с этим ведром не добежали, или гори. Все стали стрелять. Я тоже. А женщин было много! Я хотел, чтобы все это поскорее закончилось, и потому много стрелял.

А назавтра нас отправили в ту деревню – собирать ребятню и развозить по детским домам. Всех собрали, всех развезли. Никто не умер, даже сосунки живы остались.

Я все сделал, исполнил все приказы. А потом закинул на плечо свой мешок и, никому не сказав, ушел в Казань. Шагал неделю, по лесам и снегам. Пришел к себе в общежитие, лег на кровать и пролежал еще неделю. Даже в нужник не отлучался. Мне принесли ведро и поставили к ногам, чтобы я не ходил под себя. А я боялся этого ведра – и выкинул в окно. На восьмой день встал и пошел к Чаянову – проситься в транспортный…

– Такую доброту и называю – шиворот-навыворот, – подытожил фельдшер. – Такой доброты не хочу. Хочу настоящей, чистой.

И я хочу, дед! А