Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Как и мой родной дед Галиулла, Ярулла-бабай был призван на войну 1914 года и тоже попал в плен.

В отличие от деда Галиуллы, Ярулла не имел совершенно никаких склонностей к языкам. Татарский он знал, по-русски изъяснялся – ну и достаточно. Анекдотичность ситуации состояла в том, что старик Ярулла совершенно не представлял, среди какого народа он провёл два года своей жизни. Когда его спрашивали:

– В какой же стране ты был в плену, Ярулла-абзый?

– А кто его знает, не всё ли равно. Там было не так уж плохо, – отвечал он обычно.

Те, кто пообразованнее, начинали перечислять европейские страны:

– В Германии, в Австрии, в Венгрии?

– А какие ещё там страны есть? – задавал он ответный вопрос.

– Ну их там много, Чехия, Болгария…

Кузнец на всё отрицательно качал головой.

– Может, во Франции?

– Может, там, может, Герман… – равнодушно соглашался кузнец.

– Ну-ка, расскажи, Ярулла-абзый, как всё было, – начинали мы упрашивать, и старик Ярулла, починив очередную железку, ополаскивал руки в большой кадке с водой, вытирал их полотенцем, и, опустившись на деревянный пенёк возле двери, начинал свою уже не раз слышанную нами повесть, в которой, однако, каждый раз появлялись новые детали.

– В плен мы сдались не сами. Нас янералы сдали. Обменяли на их пленных. Винтуфки, дакументы отобрали и целый день гнали пешком. На какой-то станции погрузили в вагоны. Рельсы там узкие, не шире размаха моих рук. Вагоны тоже маленькие. Ехали мы два дня, кормили вкусно: консервы, халва, печенье. На какой-то остановке в наш вагон зашёл человек в шляпе, с чёрными, как смоль, волосами, с рыжими усами. Осмотрел нас всех внимательно, будто из стада выбирал бычка пожирнее. Остановился возле меня. Я с испугу не знаю, встать ли мне или продолжать сидеть на месте. Мягкими белыми, как у женщины, руками он потрогал мой большой палец, потом ткнул меня в грудь, это означало, что меня выбрали. Кроме меня, он выбрал ещё одного русского парня, одного мордвина и повёз нас к себе в грузовой машине, мы – в кузове, он – в кабине.

– Что же ты не выпрыгнул? – спрашивал я его обычно, но мой вопрос повисал в воздухе, как не достойный внимания, и старик Ярулла продолжал:

– Оказалось, что нашего нового хозяина зовут Барон, и по имени и по отчеству. Мы помылись в ванной, получили чистое бельё, только мне ничего не подошло, всё мало. Был разгар лета. Утром нас покормили завтраком, и Барон на своей бричке повёз нас в поле косить сено. Травы у них такие же, как у нас, только цветы немного другие, адикалуном пахнут. Но лягушек видимо-невидимо, жирные, крупные, как куропатки, они то и дело попадали под косу, а Барон шёл следом, подбирал их и складывал в чёрную кожаную сумку. Оказывается, в тех краях очень любят лягушатину. Деликатус, говорят.

– Ты пробовал сам-то, Ярулла-абзый?

– Нет, на нас не тратили, только для дорогих гостей держали. Так-то вот. В первый же день их игрушечные косы некоторые поломались, некоторые затупились. Видно, давно не точили их. Барон стоит, не знает, что делать, только головой качает. Общение у нас с ним, как у глухонемых, руками. Я ему объясняю, молоток, мол, давай или что-нибудь тяжёлое. Оказалось, всё у него есть в бричке. За каких-нибудь час-два я всё починил. После этого Барон освободил меня от обязанности резать лягушек, перевёл в мастерскую, вроде нашей кузницы. Вот там, ребятки, я провёл почти два года, подбрасывал уголь, раздувал огонь, многие ремёсла освоил. Ну там порядок, я вам скажу. Там я к порядку и приучился. На родину после рывалюции вернулся, Ленин-бабай вернул.

– Ярулла-бабай, какая же всё-таки эта была страна, Германия или Франция?

– А где водятся лягушки с куропаток величиной? Разузнайте-ка. Вот там, значит, я и был.

Чужая душа – потёмки. Мы, конечно, не могли предполагать, что в душе человека, живущего исключительно в реальном мире, с головой ушедшего в повседневные заботы, могла быть тоска по тому времени, по той стране, может быть, он даже бредил ею во сне.

Жена Яруллы-бабай, Мунира-апа, была полной противоположностью своему мужу: неторопливая, тихая, спокойная. Ярулла-бабай, бывало, как самовар, кипит, кричит на свою кроткую жену, а она будто не слышит, не обращая внимания на раздражённость мужа, продолжает не спеша замешивать блины. Ярулла-бабай, хотя и бушевал, как ураган, но на жену руку никогда не поднимал, и вообще был отходчив, быстро успокаивался. Видимо, понимал, что Муниру-апа уже не перевоспитаешь.

В доме Ярулла-бабай – хозяин. В деревне нет более чистого двора и аккуратного хозяйства: ни следов навоза, ни валяющихся деревяшек. Рабочие инструменты: топор, лопата, вилы – всё сложено с любовью, каждая вещь на своём месте. Если попросить у него какой-либо инструмент, отказа не будет, но будут поставлены два непременных условия: во-первых, не рубить гвозди его остро наточенным топором и, во-вторых, вернуть инструмент в точно назначенный день или даже час. В противном случае последует очень строгое, почти сердитое напоминание. Если и это не подействует, то нарушитель уговора будет впредь навсегда лишён возможности обращаться к кузнецу за помощью. Не может быть и речи о том, чтобы в его двор забрели соседские куры, утки или ещё какая-нибудь тварь: его хозяйство окружено высоченным забором, будто вырастающим прямо из земли, доски плотно подогнаны одна к другой, нет ни малейшей щёлочки, так что проникнуть можно только сверху.

В общении старик Ярулла был прямолинеен: что думал, то и говорил прямо в глаза, не соблюдая никаких условностей, но зато за глаза – никогда. В нём не было и тени лицемерия или двуличия.

По иронии судьбы такому аккуратному, пунктуальному, собранному человеку, почти идеальному мужу, досталась жена с совершенно противоположными качествами.

Чрезвычайно добрая и отзывчивая Мунира-апа чувствовала, понимала, какие мучения доставляла она своему дорогому супругу, но, как ни старалась, никогда не могла ему угодить. Если она месила тесто, то вся с ног до головы была в муке, если пекла блины, то всё вокруг, в том числе и она сама, было забрызгано маслом, если готовила чай, то обязательно роняла на пол и разбивала чашку. Постоянные внушения и воспитательные беседы мужа результатов не давали. Всё равно она забывала вовремя вынести мусорное ведро, в супе непременно обнаруживалась хотя бы одна нечищенная картошка, у протопленной печи забывала закрыть вьюшку…

Теперь всплывают в памяти некоторые разговоры взрослых и сетования Яруллы-бабай на недостатки жены, на её хладнокровие, похожее на равнодушие. Тогда мы многого не понимали. Возможно, он страдал