Уроки греческого - Ган Хан

за меня. Потому что мы не были местными, и более того – мы были азиатами, поэтому она была абсолютно убеждена, что на нас все будут обращать внимание, поэтому нельзя ошибаться. Когда мы ходили гулять по выходным, мать ругалась с отцом из-за любой мелочи: «Ты собрался просто так выехать? А если у выхода не будет автомата для оплаты? На втором этаже ведь он был. И что, что далеко? Давай вернемся и оплатим там… Послушай, мы ведь иностранцы, понимаешь? Они ведь точно подумают, что мы пытаемся ускользнуть от платы за квартиру. А что, если вдруг не будет автомата у выхода?.. Нет, все не нормально. Зачем вообще в этой ситуации рисковать?» – На его лицо заползла горькая улыбка. – «Все нормально», «Не беспокойся», – грубо повторял отец. Однако спустя какое-то время я понял, что чаще всего мать была права. Потому что порой действительно местные относились к нам не совсем справедливо. Даже в школе, куда ходили мы с сестренкой. Даже в ведомствах и предприятиях, с которыми сотрудничал отец. Я помню ледяные взгляды, за которыми скрывались ненависть и неприязнь по расовому признаку.

Каждый раз, когда отец начинал утихать, она совсем чуть-чуть ерзала на своем месте, чтобы подать ему знак. Она провела ладонью по подлокотнику, по голове, потом снова замерла.

– Мама всегда была уставшая… Чтобы прокормить нас – вместо отца, – она переехала в Майнц, открыла там продуктовый магазин с товарами из Азии. После этого стала намного реже смеяться. В ее привычку вошло частенько ворчать. «Как так можно вообще!.. В этой стране нужно улыбаться каждому человеку, даже незнакомцам! Я уже просто хочу жить без улыбки. Хочу жить так, как хочется. Не буду улыбаться даже дома. Но если я не улыбаюсь, это не значит, что я злая, хорошенько запомните это».

Ее еле заметные движения отражались тенью на потолке. Когда ее лицо или ладонь слегка двигаются, тень в ответ колыхается словно в танце.

– В подростковом возрасте самым трудным для меня было улыбнуться. Мне было тяжело казаться позитивным и уверенным, постоянно быть готовым, улыбаясь, здороваться с людьми. Иногда смех и приветствия ощущались как работа. Бывали даже дни, когда мне казалось, что я не стерплю больше ни одной формальной улыбки. В такие дни я строил из себя азиатского хулигана, владеющего боевыми искусствами, опустив шапку пониже, сунув кулаки в карманы и скорчив на лице самое суровое выражение, на которое я был способен.

Две тени на потолке внезапно перестали двигаться. Они беззвучно соблюдали свои черные границы.

– Наконец самолет прибыл в аэропорт Инчхон. Из него я вышел с улыбкой, к которой я привыкал так долго, что она стала ощущаться настоящей. Каждый раз, оказываясь близко к кому-то, я хотел извиниться по-немецки; сталкиваясь с кем-то взглядом, я хотел улыбнуться. Но когда я прошел миграционный контроль, понял… Что теперь, среди корейцев, которые вышли встречать свои семьи и друзей, проскальзывающих мимо меня, я не выделяюсь. Теперь я благополучно вернулся в культуру, где мне не нужно улыбаться или здороваться с незнакомыми людьми. Я не понимал… не понимал, почему тогда это осознание обволокло меня болью.

* * *

Она чувствовала, как звуки насекомых за окном впиваются, словно иголкой, в тишину этой комнаты. В плотную тишину – словно заправленная в пяльцы ткань, в которой иголка проделывает тысячи дырочек.

Их тени все так же неподвижны. Она не издает даже звука дыхания, а его лицо побледнело так, словно обратилось в лед.

* * *

– Кстати, припоминаю, что мы – в тот год, когда переехали в Германию, – всей семьей, не считая отца, отправились в путешествие в Италию. – Он начал говорить более бегло. Словно текст, расплывшийся из-за поспешного письма в темноте. Строка пересекается с другой, чернила на чернилах, одно воспоминание накладывается на другое. – Я особо ничего не помню. Ничего не помню и про Италию: ни картин, ни соборов, ни еду. Помню только могильные плиты в катакомбах.

* * *

– Город мертвых… Каждый раз, когда тоннель заканчивается, он разделялся на три пути. Я сполна ощутил ужас того места, когда мне сказали, что бывали туристы, которые заблудились здесь и умерли с голоду. Все стены этих каменных проходов были составлены из гробниц в форме маленьких и крупных ящиков. Гид-кореянка, когда мы туда пришли, спросила: «Как вы думаете, почему гробы пустые?» Моя сестренка звонким голосом ответила: «Потому что все из них унесли в музей?» Неправильно. «Кто-то украл?..» – спросил другой турист, однако гид снова покачала головой. «Они все здесь, – сказала гид, словно гордясь своим ответом. – Если провести химический анализ почвы в этих гробницах, то вы найдете в ней фосфор и кальций. Человеческие мощи в процессе тысячелетнего гниения превращаются в почву такого состава».

Она выглянула в окно. Провода в темноте все так же запутаны – как сложная задачка. По высоковольтным проводам в тишине спокойно пролетают тысячи голосов, изображений и мерцающих букв.

– Меня чуть не стошнило… Потому что было страшно смотреть на эту землю. Потому что казалось, что эта земля погребет и меня. Но я не мог убежать, было слишком темно. Три развязки простирались в бесконечность в абсолютно идентичных узорах.

– Чуть не стошнило, – пробормотала она местом, что было глубже языка и гортани.

Несколько месяцев назад пару дней ее тошнило каждые один-два часа. Это было после того, как она проиграла суд и потеряла право на опеку. Спустя неделю, когда она привела ребенка к себе домой, она с трудом приготовила омлет с рисом, который любил ее ребенок, а потом весь вечер ела только капусту. Шинковала ее в миксере, тушила в кастрюле. Ее организм не принимал ничего другого, кроме капусты.

«Мама, ты так превратишься в кролика, – сказал ее ребенок. – Ты вся позеленеешь». Она посмеялась вместе с ребенком, а потом в туалете ее вырвало. Промыв кислые на вкус от желудочного сока губы, она вышла и в шутку спросила у ребенка: «А почему тогда кролик не зеленеет? Он ведь только и ест что траву». На что ребенок ответил: «Это потому, что он ест еще и морковку!» Она засмеялась, сдерживая тошноту.

* * *

– Наверное, эти воспоминания всплывают из-за того, что я уже долго говорю в тишину. Внутри огромной гробницы с кучей сгнивших тел стояли мы – живые.

Чернила накладываются на чернила, воспоминание – на воспоминание, пятна крови – на пятна крови. Спокойствие накладывается на спокойствие, улыбка – на улыбку.

* *