Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Как бы сильно Табунщиков ни устал, о коммунизме он мог говорить часами, беспощадно разя оппонентов дубинкой зубодробительных силлогизмов. Тень его верхом на ведре пугающе увеличилась в размерах.

– Это ты правильно спросил, Алексеич, – осклабился Табунщиков. – Я тебе отвечу. Коммунизм! – взвилось над костром священное слово.

Из-за привычки смягчать окончание Табунщиков произносил его немного по-своему: «коммунизьм».

– Коммунизм был придуман аристократами и для аристократов, для того чтобы сделать из черни людей, облагородить, поднять ее до себя! Чтобы умыть ее грязную харю и сделать, наконец, из обезьяны человека! Вот для чего была вся гимнастика! Коммунизм был рукой, протянутой аристократами народу, актом спасения, самопожертвования даже, потому что ведь от части своих идеалов им пришлось отказаться. Потому что в чистом виде народ эти идеалы не принимал, упорствовал, они были слишком сложными для него, слишком рыцарскими. Да вы оглянитесь на историю! Почти все русские революционеры от первых народников до Ленина с Дзержинским были дворянами. И не только у нас – повсюду! Коммунизм – это троянский конь, внесенный за крепостные стены плебейского сознания. Снаружи деревяшка, а внутри ахейцы с копьями сидят. Во как!

– Да-да, ахинейцы, это ты правильно заметил, – съехидничал Жеребилов.

– А как же Куба? – возразил Герман. – Там ведь революцию делали не дворяне.

Его вахта рядом с Юрой была закончена – тот неподвижно сидел, сонно макая носом в пространство. Шоссейное вино с его переменчивой, женской природой быстро сваливало старого вертолетчика, чей организм за годы армейской службы привык к более мужественным напиткам.

– Куды! – съежил брови Табунщиков. – Кастро был сыном землевладельца. Че Гевара – из семьи аргентинских интеллигентов. Если тебе Китай желательно вспомнить, то Мао тоже был отпрыском феодала, пусть и не крупного.

Вмешательство Германа вызывало в нем легкое раздражение: тот, в силу своей образованности, запросто мог дать ему интеллектуального щелчка. На этой почве между ними часто случались стычки, и порой весьма ожесточенные.

– А Хо Ши Мин во Вьетнаме? Он был сыном крестьянина. Не укладывается кирпичик. Да и Пол Пот, кажется, тоже – тот, который пирамиды строил из черепов…

Лоб Табунщикова перечеркнула гневная складка, но тут снова вмешался Жеребилов:

– Ерунда какая-то! Сами эту аристократию под корень извели, перемололи в кровавую кашу, а он теперь теории городит. Да вы же от дворянства живого места не оставили! Одних взашей вытолкали из страны, других в лагерях сгноили! Забыл, что ли, а?

– Не шуми, Васька, – спокойно сказал Табунщиков. – Во-первых, взамен партия растила новую аристократию, очищенную от старых пороков, но на прежней, крепкой, благородной основе. А во-вторых, коммунизм – диалектическое учение, то есть развивающееся. В прошлом оно допускало ошибки, но это вовсе не означает, что сама идея неверная. У вас-то, у христиан, тоже вон, рыльце в пушку. Сколько арабов перевели, чтобы Гроб Господень захапать!

– А сейчас… – объявил внезапно пробудившийся Юра. – А сейчас я хочу выпить за моих товарищей. За товарищей моих дорогих…

Пошатываясь, он поднялся и кое-как удержал свое тело в вертикальном положении. Речь его была невнятна, глаза, набрякшие от усталости, осовело таращились в кружку.

– Которые погибли, сражаясь… Сражаясь за небеса отечества…

– Ну и пей себе на здоровье! – буркнул Табунщиков. – Знать не знаю я никаких товарищей.

– Дядь Саш! – шикнул на него Бобышев.

В полном одиночестве Юра выпил свой скорбный тост и так же тяжело, едва не промахнувшись мимо табуретки, опустился на место. Голова его тотчас поникла.

– Ты, Васька, про ошибки партии вспомнил, – продолжил Табунщиков. – А тебе известно, сколько преступлений совершил капитализм – за свою-то историю? Миллионы жертв! Работорговля, военные интервенции, расстрелы рабочих – на всех континентах! Гуантанамо! Дети, мрущие от голода в Африке! В ограбленной, изнасилованной Африке! Капитализм только концы в воду умело прячет, а так он во сто крат кровавее! Коммунизм наивен, он своих просчетов не отрицает, а если и отрицает, то с той же сиволапой наивностью. Куда нам до этой машинерии пропагандистской… Капитализм не только гаже, кровавее, он и есть – подлинно плебейская идея!

– Капитализм не идея, а форма экономического устройства, – ввернул Герман.

– Не умничай! Капитализм и идея тоже. И даже идея прежде всего!

– Ну, следуя вашей логике, не такая уж она и плебейская. Адам Смит, насколько я помню, был эсквайром…

– И вообще, чего ты встреваешь? Чего привязываешься? – Табунщиков вдруг вышел из себя. – «Эсквайром!» – передразнил он и брезгливо поежился на ведре. – Только и умеете, что словечками иностранными щеголять! Не наш ты человек, Герка! У тебя вон, и камуфляж бундесверовский, немецкая ты морда!

– На распродаже купил, – пожал Герман плечами.

– Все так говорят!

– Чего ты пристал к парню? – вступился Жеребилов.

– А что он, сахарный, что ли? А? Сахарный? За себя, что ль, постоять не может?

Жеребилов смолчал, видимо, согласившись.

– Ну, говори, Герка! – насел на него Табунщиков. – Наш ты человек или нет? А?

Все вдруг с интересом повернулись к Герману. Тот сперва немного опешил от такого внимания, а потом весело посмотрел вокруг.

– Я европеец, – сказал он, внушительно помолчав.

– Что-о? – поперхнулся Табунщиков.

– Тьфу, – сплюнул Жеребилов, как бы услышав что-то непотребное.

– Я тоже, – робко проблеял Володя.

– Ты помолчи, Володька, с тобой все ясно, – одернул его Табунщиков.

Над костром выросла – взгромоздилась – зловещая тишина. Один Бобышев был спокоен и наблюдал за сценой с благодушным интересом, пряча в глазах улыбку.

– Европеец, говоришь, – недобро ухмыльнулся Табунщиков. – И заметьте: так отвечая, нам-то он, выходит, в европейцах отказывает. Ну, не больно велика и честь…

– И даром не надо, – вставил Жеребилов.

– Стой, Васька! Не говори!

Табунщиков нетерпеливо махнул рукой, не сводя с Германа зловеще-ласкового взгляда. Голос его сделался угрожающе хрипловат.

– А тебе известно, что в твоей любезной Европе сделали с человеком? Что там крашеных мужиков венчают в церквях – в тех самых вон, что Жеребилов готов с дубьём защищать? Что там деточек, не спрашивая, дают таким, с позволенья сказать, супружникам в опеку – слыхал ты об этом?

– Я ведь, собственно… – начал Герман миролюбиво.

– …Что там нынче даже младенцам пол разрешили менять – хирургически, понимаешь? Чик-чик, мальчонка, подавай сюда свои бубенцы! Потому что, дескать, свобода, отчего же только взрослым, дети тоже страдают от тирании природы! – раздуваясь, как туча, продолжал яриться Табунщиков. – Что отныне и пола больше никакого нет, отменили как устаревшее понятие! Вчерашнему мужику с силиконовыми сиськами оскорбительно называться женщиной – он ведь еще не до конца решил, а вдруг оглобли назад повернет! Что там узаконили такую дрянь, от которой в три недели человеку конец – но свобода же, имеет полное право, черт его дери!