Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Вот они, слетелись, орлы, – процедил Табунщиков, усмехаясь.

Пропуская их к машине, толпа нехотя расступилась. Гул и смешки при этом усилились, кто-то преувеличенно громко захохотал. Тощий долговязый пацан лет шестнадцати, с острыми выступающими ключицами и необычайно горбатым носом, демонстративно качнул колесо фургона ногой, как бы проверяя степень его упругости.

– Ты своего бобика так будешь пинать, понял? – сурово сказал Табунщиков и распахнул дверцу салона.

В проеме показались берцы дремлющего Жеребилова. Тот шумно всхрапнул и зашевелился. Юра тотчас завел мотор. Пацан, оскалившись, что-то прострекотал в ответ, но на русский переходить не стал, то ли по незнанию, то ли не желая обострять.

Круто развернувшись, «Археобус» отчалил от магазина.

– Где вас носит? – сказал Юра недовольно. – Еще бы чуток постояли, и вся бы деревня здесь собралась.

– Молока не купили? – сонно прогудел Жеребилов.

Вдруг что-то глухо ударилось в заднюю дверцу. Бух! Камень. Все разом поворотились на звук.

– Опаньки! – пробормотал Бобышев.

Звук повторился. Бац! Еще один.

– Сдай-ка назад, Юра, – со зловещим спокойствием сказал Табунщиков.

– Ничего я не сдам!

– Сдай, тебе говорю!

– Саныч, я тебя прошу, уймись, – осадил его Бобышев, впрочем, не слишком уверенно.

– Сдай, Юрок! – рявкнул Табунщиков грозно.

Юра выругался, но сдал. Гулко прожужжав трансмиссией, «Археобус» вернулся на прежнее место.

– Может, не надо, а? – промямлил Володя. – Это же дети. Из ребят кто-нибудь кинул.

– Цыц, Володька! Этих гадов нужно учить. Я старый учитель, вот я и поучу.

Скроив самую страшную из своих физиономий, Табунщиков с лязгом распахнул дверцу. Спрыгнул. Тяжко окинул взглядом стоящих.

К толпе успели присоединиться давешний продавец и какой-то очень сморщенный и жалкий с виду, но чрезвычайно бодрый старичок, который что-то клекотал, отважно потрясая палкой.

– Забыли что-то? – спросил, осклабившись, продавец.

– Кто кинул? – мрачно изрек Табунщиков.

Молчание. Сдавленные смешки в задних рядах.

Цыган было почти вдвое больше, но старики составляли, скорее, массовку, и отсутствие явного перевеса в силе, а также необычайная уверенность, которую излучал Табунщиков, заставили толпу оробеть. Этому способствовала также громоздкая фигура Жеребилова, который только сейчас уселся в полный рост и невозмутимо выглядывал из салона.

– Какая сука, спрашиваю?

– Дядя, ты ошибся, здесь таких нет! – вскинулся горбоносый пацан.

Последнее слово он произнес с сильным акцентом – «нэт», как обычно говорят в кино карикатурные кавказцы. Видимо, детство, проведенное в горах, отразилось на его произношении, или он нарочно подделывался, стараясь казаться внушительнее. Плечи пацана, и без того угловатые, по-петушиному приподнялись, в глазах заблистала недетская злоба.

Табунщиков по опыту знал, что в таких случаях самое худшее – обращаться ко всем сразу. Он еще раз обвел взглядом собрание и остановился на продавце.

– Вася, дай-ка мою лопату, – сказал он, не сводя глаз с ухмылявшегося цыгана.

Жеребилов равнодушно исполнил просьбу. Табунщиков сунул лопату под нос продавцу.

– Ну-ка попробуй. Острая?

Продавец дрогнул, хотя на губах его еще держалась елейная улыбка. Он покосился на земляков и, не получив поддержки (те окончательно стушевались), с деланым безразличием потрогал лопату.

– Острая, – подтвердил он, пожав плечами.

– Титан! Если в машину еще что-нибудь прилетит, я тебя этой лопатой побрею. Бесплатно. Усёк?

– Усёк, – капитулировал продавец.

– Вот и славно!

Закончив воспитательную беседу, Табунщиков зашвырнул лопату в салон, прыгнул следом и победоносно захлопнул дверцу.

– Смотри, дядя Саша, – с улыбкой погрозил ему Бобышев, когда «Археобус», огибая ухабы, двинулся в направлении выезда. – Как бы они нам не подгадили чем. Лагерь ведь недалеко.

– Эти? Не смеши меня, Алексеич! Эти до конца своих дней трястись будут! Да бояться, как бы Александр Саныч не приехал и задницу им не надрал. Такой уж это народ.

В зеркале заднего вида, стремительно уменьшаясь, подрагивало отражение толпы цыган. Никто не расходился, все угрюмо и неподвижно смотрели вослед «Археобусу». Со всех сторон к ним подтягивалось запоздалое подкрепление.

– Ишь, слетелись, стервятники! – ворчал Табунщиков, ерзая на сиденье. – Дербанят Расеюшку! Потрошат! Хватают жирные ломти…

Глава 5

У костра

1

Каждый вечер, кроме тех редких случаев, когда накрапывал дождь, лагерь озаряло ровное пламя костра. Топливо для него собирали сообща, тотчас после возвращения с шурфов, и не было обязанности, которую команда выполняла бы охотнее. Пока одни принимали душ (притулившись под деревом, к которому был привязан бак с дырчатым раструбом на конце), другие бродили по лесополосе и, незримые в сумерках, уютно трещали сухими ветвями. Разводили огонь не столько для обогрева (ночи еще стояли теплые), сколько для настроения. Жизнь в экспедиции, особенно такой кочующей, как наша, совершенно непредставима без костра. Не жизнь это была бы, а так – собачье бесприютное скитание по степи. Костер является легкодоступной, повсеместно воспроизводимой формой домашнего очага. У костра археологи отдыхают после трудов, стирают и штопают белье, сортируют найденный материал и, конечно, ведут бесконечные разговоры. Огонь рассеивает демонов ночи, он очерчивает за спинами сидящих магический световой круг, за которым лежит населенный страхами и химерами бездонный галактический мрак. Сколько вина выпито у таких костров, сколько копий сломано в спорах! Сколько философских систем воздвигнуто и обрушено в прах… Чего-чего, а философов здесь всегда хватает: сказывается пестрый состав большинства экспедиций, где достаточно выходцев – или, скорее, изгнанников – из самых разных интеллектуальных профессий. У многих пылятся на полках университетские дипломы (а у некоторых и докторские диссертации), у каждого за душой – своя теория, свой бином… Один пожилой математик, с которым когда-то работал Герман, утверждал, что настоящая, столбовая русская интеллигенция давно ушла в народ и проводит свои вечера у таких вот степных костров. Был это жесткий с виду, немногословный человек, со всеми в отряде державшийся отчужденно и даже пищу иногда принимавший в одиночестве – сквозь таких людей всегда как бы просвечивает их непростая судьба.

– Так и есть, молодой человек, не думайте, что я шучу, – говорил он с резковатою вескостью, величественно сгорбившись у огня. – Вы проводите вашу юность среди последних русских интеллигентов. Хотя я совсем не уверен, что этим следовало бы гордиться.

Дело было глубокой осенью, посадку, возле которой они стояли лагерем, насквозь прохватывал льдистый, режущий ветерок. У математика была седая бородка и толстый вязаный свитер с горлом, придававшие ему сходство с Хемингуэем.

Он считал, что та интеллигенция, которая сейчас пишет книги, снимает фильмы и проповедует с трибун – фальшивая, подсадная. Это шушера, самозванцы, которые под шумок заняли священное место, увидев, что оно пустует. Настоящие интеллигенты давно здесь – они копают землю, прокладывают трубы, строят дома и слушают похабные шутки люмпенов, все так же размышляя над романами