Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

И добавлял заговорщицким тоном:

– Сам президент приказал!

Но со временем он тоже начал уставать и на сакраментальный вопрос о коне с мольбою в голосе отвечал:

– Отвяжись, ради Христа!

Больше всего удивляла уверенность местных даже не в самом существовании коня (тут они были непоколебимы), а в том, где его нужно искать. «Не там. Не там ищете» – авторитетно заявлял подошедший мужик и, хмурясь, совал в пространство указующий перст – вон за тем холмом, вон у той рощи, на дне вон той загаженной речки.

– Там он, там, в илу́ лежит, как новенький! Мы с пацанами в детстве ныряли, руками его трогали. Бывало, откроешь глаза на дне, сразу видно – блестит! Да не достанешь его, в самой глы́би лежит. И тяжелый, зараза – тонны три! Его Батый уронил, когда с войсками переправлялся.

– На кой хрен Батыю ваше захолустье? – не выдерживал Табунщиков. – Кур ваших, что ли, пришел воевать?

– Много ты понимаешь! – обижался мужик. – Наша Колодезная раньше судоходная была. Ее просто всю завод выпил. Да тут, если хочешь знать, сам Петр Первый свои корабли водил!

– Ага, Петр Первый, как же! И Христофор Колумб в придачу!

И мужик, бормоча проклятия, убирался прочь, пораженный черной неблагодарностью чужеземцев. Ведь он, считай, подарил этим неучам коня – только тросом его подцепи и выдергивай, а они… эх!

Даже если по телевизору объявят, что коня наконец нашли, отмыли и торжественно доставили в Кремль, даже если изображения его повсюду расклеят на столбах (только вместо обычного «Разыскивается» припишут короткое – и гордое – «Найден!»), то и тогда здешние селяне не откажутся от своей веры. «Не того! Не того нашли. Наш-то повернее будет» – решат они про себя и будут и дальше передавать потомкам это поэтическое предание, которое – кто знает? – может быть, и в самом деле восходит к какому-то реальному историческому событию.

Впрочем, сейчас, в это зыбкое и неспокойное время, деревенские уже не были склонны вести с археологами задушевные беседы. Бабушка больше не выносила «работничкам» пирожок, тракторист с какой-то особенной суровостью спрыгивал на землю, почесывая за ухом увесистой монтировкой. Конем почти не интересовались, зато спрашивали «Кто такие?» – с легким оттенком угрозы в голосе и веселой перебежкою желваков. Весь вид поселян как бы намекал приезжим: не суйтесь к нам, мы за себя постоять умеем. И почему-то верилось без проверки: действительно умеют.

2

Именно такой, неласковый прием ожидал археологов возле хутора Зундов, где они копали к исходу третьей недели экспедиции.

Уже сама местность близ хутора, стоящего особняком, на отшибе, производила неуютное впечатление. По краю пустыря, где команда заложила шурфы, тянулись высаженные в линию рослые акации, засохшие по какой-то неясной причине и частью оголившиеся от коры, с короткими обломанными ветвями, похожими на большие рогатки. Ближе к хутору пустырь переходил в обширный участок, занятый бахчой с поспевающими арбузами. Участок не был огорожен, но со стороны пустыря, как бы обозначая границу, торчали из земли ржавые обрезки труб и толстой рифленой арматуры. Они были натыканы так густо, с таким садистским старанием, словно хозяин бахчи готовился по меньшей мере к отражению кавалерийской атаки.

Пейзаж, по-видимому, вполне соответствовал характеру местных жителей. Едва команда обосновалась на пустыре, как из хутора начали являться делегаты. То и дело выходили к бахче хмурые небритые мужчины, с сонной враждебностью смотрели на археологов и молча возвращались назад. Но, уходя, многозначительно оглядывались, давая понять, что им не нравится присутствие чужаков.

Этим дело не ограничилось. В полдень, когда команда расположилась на обед, из хутора примчалась и резко затормозила на некотором отдалении красная разбитая «девятка». Из нее вышли четверо парней, совсем еще подростков на вид, одетых брутально и неказисто, как одевалась в девяностые турская гопота, и нагло уставились на обедающих. Ухмыляясь, они что-то цедили друг другу на странном цокающем наречии, срывались на гортанный смешок. Постояв так с минуту, они сели в машину, ударили по газам и умчались вдаль по грунтовой дороге. Это уже было явной демонстрацией недружелюбия. Лица всех, кто являлся из хутора, были смуглы, и очевидно не только от загара.

– Ишь, цыганщина! – обозлился Табунщиков. – Ходют! Посматривают. Не нравимся мы им!

В руке он держал бутерброд с колбасой и никак не мог подступиться к нему, хмурясь вослед умчавшейся «девятке».

– Да разве в том дело, что цыгане? – примирительно, как всегда, заметил Володя. – Хорошие люди в любой нации есть.

– Я-то, может, с тобой и согласный, Володька, – брюзгливо ответил Табунщиков и нервно цапнул бутерброд. – Перед Марксом все нации равны. Да только от них шовинизмом припахивает похлеще, чем от меня. Цыганским. Великодержавным!

– И заметь, не спрашивают, кто мы, откуда, – поддакнул Юра. – Что-то у них здесь нечисто, как пить дать. Нелегалы, наверно.

– Я тебе больше скажу! – сказал Табунщиков, свирепо жуя. – Землю втихую к рукам прибирают. Чуют – ослабела Расеюшка! Заранее делят, стервятники.

У хутора Зундов, обычного с виду скопления домишек, была весьма незаурядная история, как минимум в этнографическом отношении. Когда-то, в царское время, он был немецкой земледельческой колонией, название коей носил до сих пор, одной из примерно полусотни таких же, рассеянных по лицу южнорусской степи. Основали ее уже российские немцы, потомки первой волны колонистов, переселившиеся сюда с Нижней Волги. Произошло это в конце позапрошлого столетия, когда правительство предоставило им земли в только что образованной тогда Турской губернии. Жили зундовцы, как свидетельствуют архивы, умеренно зажиточно, выращивали по преимуществу табак, который с выгодой сбывали турским фабрикантам, гнали на досуге неплохой кирш, пользовавшийся немалой популярностью на местных сельскохозяйственных ярмарках, молились Богу в небольшой кирхе, построенной на средства общины и позднее дважды уничтоженной пожаром – словом, ничем особенно не отличались от своих соплеменников из других подобных же общин. Просуществовала колония почти семьдесят лет, до начала 1940-х годов, после чего немцы, успевшие к тому времени порядочно обрусеть, переселились снова, на этот раз не по своей воле и в края куда менее плодородные, а их дома и земли достались идеологически нейтральным татарам из-под Салантыря. Татары, привлеченные сюда обещанием щедрых подъемных (исполненным впоследствии лишь отчасти), тоже растили табак, украдкой молились Аллаху, о чем свидетельствуют полумесяцы на зундовском погосте, гнали на досуге обыкновеннейший самогон, который употребляли по преимуществу сами, однако что-то не заладилось и у них; вследствие разного рода экономических неурядиц хутор захирел, а вскоре после распада Союза и вовсе прекратил свое существование. Последние зундовцы переехали кто на кладбище, кто в другие, более благополучные места. До недавних пор Зундов считался необитаемым, но