Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Герман неоднократно сталкивался с этим чувством оторванности от мира, ненужности ему – особенно в тех археологах, кто когда-то занимал в жизни более почетное место. Одни принимали свое изгнанничество с кротостью и смирением, как Володя, другие – с ожесточением и реваншистским пылом, как Табунщиков. Но все они, казалось, не забывали, что находятся не на своем месте, и с тоской посматривали туда – в сторону своих утраченных трибун. Герман же, напротив, видел в их положении тайную мудрость судьбы. Ведь если математик был прав, и здесь, у степных костров, действительно собрались остатки русской интеллигенции, то именно изгнанничество может однажды спасти их от какого-нибудь крупного исторического катаклизма. И, как знать, быть может, именно они, эти немногие уцелевшие семена, сохраненные Богом для того времени, когда буря очистит землю от терний и сорняков, дадут однажды новые, здоровые всходы…

2

К той минуте, когда все, ополоснувшись под душем, собирались у костра, обычно поспевал и ужин – им занимался Юра, исполнявший по совместительству обязанности повара. Готовил он весьма недурно и поварскую доплату от Конторы получал не зря. Юрину стряпню в экспедициях всегда хвалили, чего нельзя сказать о его манере вождения, чересчур нахрапистой, дерганой и несколько вертолетной.

В этот вечер на ужин была гречневая каша с тушенкой, пожалуй, самое популярное блюдо русской полевой кухни. Юре каша удавалась особенно хорошо. Между тем приготовить ее должным образом в походных условиях не так уж и просто. Иной, с позволения сказать, стряпун просто-напросто варит крупу, а потом плюхает в нее банку тушенки – вот тебе и вся готовка. Юра же сначала обжаривал тушенку с томатной пастой, мелко нарезанным луком, морковью и белым корнем и только потом, сладострастно высунув язык, добавлял зажарку в казан, за несколько минут до готовности каши. Все это он обильно пересыпал десятком золотистых специй, коими, по страстной любви к ним, частенько злоупотреблял.

– Микроб – он ведь от перцу дохнет, – оправдывался он застенчиво.

Готовил Юра на портативной газовой плитке «Огонёк» – на костре все получалось с дымком и почти всегда подгорало. Кашу его сметали подчистую. Даже тот, кто, не утерпев, наедался до ужина хлебом, обязательно просил добавки. Сам Юра любил подъедать так называемый «нагар». Положив всем добавку, он соскребал со стенок казана приставшую и слегка подгоревшую кашу, круто солил ее и перчил, так что никто другой такое и пробовать бы не стал, и садился где-нибудь в сторонке – не любил, когда за едой на него смотрят. К костру он подсаживался потом, когда начинали разливать.

Сразу после ужина из кустов являлся «снаряд» – пятилитровая бутыль красного вина, ронявшая вокруг хищные рубиновые отсветы. Команда прозвала это вино «шоссейным», поскольку покупали его на трассе, в цветастых палатках с матерчатым верхом, в которых на Юге обычно торгуют медом, вареньем, солеными грибами и прочими домашними заготовками. Бутыли были снабжены кустарными этикетками с лаконичной надписью «Изабелла», «Саперави» и т. д. Однако содержимое едва ли им соответствовало. Было это на самом деле вовсе не вино, а весьма странный по вкусу и воздействию на организм напиток, состоящий из спирта, воды и виноградной эссенции. Пилось оно сначала легко, как газировка, но потом внезапно оглушало, спутывало мысли, стреноживало язык и так же внезапно отпускало, как наваждение, чтобы через четверть часа начать всю процедуру сызнова. Вкус вина также был разнообразен и переменчив. Иногда вместо виноградной в его состав входила цветочная эссенция – видимо, в тех случаях, когда виноградная заканчивалась в подпольном цеху. Перегар от такого вина по утрам тоже имел отчетливо цветочный привкус и напоминал о тех дешевейших, чрезвычайно едких одеколонах, которыми любят брызгаться комбайнеры, трактористы и прочие сельские пролетарии. Команда, впрочем, не жаловалась. Покупал вино Бобышев, который с этой целью экономил на продуктах, с общего на то согласия, а задарма, как известно, потребляются и не такие напитки; раскошелиться же на что-то более приличное шефу не позволял скромный конторский бюджет.

У костра команда просиживала до полуночи и более, ведя тот бесконечный, шумный, трескучий русский разговор, который, как бурный поток, однажды разлившись, уже не может остановиться, а тем паче вернуться в свои первоначальные берега. Круг обсуждаемых тем, как и пристало такому разговору, был чрезвычайно широк: от погоды и женщин, т. е. предметов сравнительно пустяковых в мужском коллективе, до последних открытий в области астрофизики, теории струн и «Критики Готской программы» Маркса; чаще же всего и с наибольшим пылом толковали о положении в стране, предмете, по понятным причинам особенно всех занимавшем. Делилась команда обычно на спорщиков и молчунов – по крайней мере до тех пор, пока алкоголь, этот великий уравнитель, не развязывал языки и этим последним. Главным и, так сказать, природным спорщиком был, конечно же, Табунщиков. При необходимости он мог бы долго обходиться без хлеба, мяса и молока, но без возможности поспорить, а еще лучше поругаться с кем-нибудь, обсуждая Великую французскую революцию или «Апрельские тезисы» Ленина, в какую-нибудь неделю бы зачах, а то и, чего доброго, занемог бы тяжкой болезнью. Постоянным и наиболее последовательным его оппонентом был Жеребилов, по натуре более всех молчаливый. Так уж случалось, что когда речь заходила о чем-нибудь важном, он долго крепился, держал в себе, сколько мог, свое особое мнение, но все-таки не выдерживал. При этом он как будто физически страдал от того, что позволил втянуть себя в «эту проклятую болтовню», каковой считал любые споры вообще, а споры с Табунщиковым в особенности. Остальные вовлекались в разговор по мере опьянения.

Сегодня компания разделилась на два отдельных крыла, малое и большое, в каждом из которых говорили о чем-то своем. В левом, большом крыле, оно помещалось ближе к палаткам, завязался любопытный исторический диспут, далеко перешедший за пределы тех жарких, но чаще всего кратковременных споров о чем ни попадя, в которых команда проводила свои вечера. Инициатор его, Табунщиков, держал небольшую речь, завладев вниманием шефа, Жеребилова и Володи. Говорил он о предмете, довольно-таки необычном для человека его взглядов: об аристократии, а именно о необходимости ее возвращения на историческую сцену. Вокруг костра метались длинные гипертрофированные тени. У одной из них, принадлежавшей Табунщикову, постоянно отрастала ораторствующая рука.

– …Потому-то я и говорю, – вещал он, периодически подкрепляясь вином из кружки. – Всё, что сейчас происходит и чему мы с вами, товарищи, становимся печальными свидетелями… И эти кровавые сопли капитализма, которые тянутся