Золотое зеркало - Якоб Вассерман

языческих храмов. То, что он чувствовал к христианской религии, нельзя было назвать ненавистью; он не был ни героем, ни воином; в нем не было фанатизма, не было и проповеднического дара; это был простой человек, красивый, как Аполлон, он отличался от других только тем, что душа его всеми своими фибрами сливалась с глубочайшими тайниками природы. Ветер говорил с ним человеческим языком; вода была живым существом, дерево -- созданием, способным чувствовать: ночь имела для него определенный образ, и то, что в предыдущие тысячелетия вдохновляло гениальными образами фантазию его предков -- пастухов и поэтов, -- для него существовало в действительности, жило в каждом растении, в цветах и облаках. Его любимым местопребыванием была кипарисовая роща, в которой стоял Апамейский храм. Тысячи хрустально прозрачных ручейков, сбегая с соседних гор, поддерживали вокруг храма яркую зелень трав и освежали воздух, а Кастальский источник Дафны исстари славился пророчествами, не уступавшими непогрешимым предсказаниям Дельфийского оракула [Не совсем верно: Кастальский ключ был только на Парнасе -- Прим. перев.]. Этот храм, давно запущенный и разграбленный, был одним из великолепнейших произведений жизнерадостного греческого творчества; несмотря на свою величину, стройный и с очаровательной легкой гармонией форм, он казался живым, благодаря всеобъемлющей фантазии и творческой силе, которые могли превращать каменные глыбы в живые организмы. Однажды в Апамею пришла из Антиохии толпа монахов, -- более пятисот человек. Их предводитель, брат Симеон, в своих пламенных речах побуждал их разрушить знаменитый храм и сравнять его с землею. Монахи были религиозные мечтатели-фанатики, все честолюбивые помыслы которых направлены были к тому, чтобы вернуть человека к звериному состоянию, они умерщвляли свое тело тяжестью вериг и крестов, заглушали в себе всякое чувство фантастическими образами и картинами, населяя окружающий мир невидимыми врагами, коварными демонами. Робко смотрели они на сверкающие мраморные колонны, в капителях которых нежно щебетали испуганные птички. Архитравы и фризы смотрели сверху вниз, как гигантское чело, обвеянное тенью Олимпийского гнева; желоба между метопами походили на гневные морщины на этом челе, а тонувшая в вечерних сумерках статуя в портике, казалось, с презрением взирала на эту толпу изголодавшихся, бледных, полунагих людей с ввалившимися глазами. После короткого совещания они развели в притворе огонь; деревянные стропила крыши и все, что могло служить пищей огню, сгорело за ночь, на утро мрамор колонн и завитки капителей почернели от дыма, но все здание по-прежнему стояло в своем торжествующем величии. Монахи разрубили и разрушили все статуи, все сосуды для жертвоприношений, все украшения; потом срубили несколько кипарисов и, пользуясь ими, как таранами, пытались повалить шестьдесят четыре колонны, но ни одна колонна даже не пошатнулась; напрасны были их страшные усилия, их проклятия и молитвы: они походили на крыс, вздумавших разрушить крепость. Ночью Харитоний пришел к храму со своею флейтой. Рыбакам он сказал, чтобы они в эту ночь оставались дома, так как им грозит верная гибель, если они выйдут в море. Сперва над ним посмеялись, но пророческая страстность его слов заставила их все-таки послушаться его предостережения.  Харитоний еще издали услышал крики монахов и грохот их стенобитных орудий. Его душа уже несколько дней томилась неясным страхом; он не спал ночей и чувствовал, что в недрах земли бродят какие-то таинственные силы. Теперь, когда он подходил к храму, ему казалось, что он может покорить эти силы, что они ждут только его слова, только проявления его воли, и это сознание приводило его в восторг, возбуждая в нем уверенность, что боги даровали ему сверхъестественную силу, чтобы положить конец этому новому миру, находящему наслаждение в страдании.  -- Как некогда Прометей похитил с неба огонь и сообщил его людям, так я снова возращу его вам, о боги! -- молился он, дрожа под властью смутно ощущаемых сил, как бы наполнивших все пространство между землей и небом; ни один лист на дереве, ни одна травка на земле не шевелились; ни одного облачка не было видно на небе. Монахи также притихли и стояли вокруг храма, угрюмо потупившись. Харитоний неслышно приблизился к колонам; он знал, что одна из них полая, знал также, как ее найти. Приподняв одну из плит, он исчез под полом, потом поднялся по лестнице, проведенной внутри колонны, добрался до отверстия, незаметного снаружи и служившего отдушиной, и заиграл на своей флейте. Монахи, из которых многие уже спали, встали, прислушиваясь к этим чарующим, грустным звукам. Они не могли понять, откуда они лились; толпа все увеличивалась, все крестились; многие плакали и падали на колени... Вдруг темнота сменилась глубоким мраком, небесный свод как бы разверзся, колонны поколебались. Страшный крик вырвался из сотен грудей; один за другим посыпались камни, целые глыбы с грохотом падали вниз, и море обломков погребло под собою всех тех, кто пришел уничтожить этот храм ради Распятого.  Целые столетия не ступала нога человеческая на эти развалины и на много верст кругом вся местность считалась заколдованной. Путники, проходившие ночью вблизи этого места, слышали звуки флейты, подобные тихой мелодичной жалобе, несшейся со стороны развалин; они пугали людей, но в то же время загадочной силой привлекали животных: волков, шакалов, антилоп и диких кошек. Обломки рухнувших колонн покрылись такой пышной растительностью, какой никогда и нигде не видывал глаз человеческий: там во всякое время года цветут розы, и в таком изобилии, что из-под них совершенно не видно мрамора; если же кто-либо хотел освободить этот мрамор из-под цветов, то только царапал себе руки об острые шипы. * * *  -- Красивая сказка, -- сказал Каэтан, -- и самое красивое в ней -- розы, все скрывающие под собою. История, впрочем, не чужда духу того мира, в котором полководец мог приказать солнцу остановиться...  -- И луне не двигаться, -- подсказал Ламберг.  -- А мне эти чудеса решительно ничего не говорят, -- заговорил Борзати, -- они кажутся мне грубым вымыслом сравнительно с чудесами, которые мы видим ежедневно. Естественность остается всегда величайшим чудом. Один естествоиспытатель рассказывал мне, что в Австралии ему сильно докучали муравьи, которые грозили совершенно истребить его драгоценные препараты. Он не нашел лучшего средства избавиться от них, как положить в муравейник ближайший к его стоянке кусочек цианистого кали, и был убежден, что все муравьи погибнут. И что же он увидел на следующее утро? Ядовитый минерал, по своей величине во столько же раз превосходивший муравья, как греческий храм -- монаха, лежал в нескольких метрах от муравейника, а дорога к нему вся была усыпана сотнями тысяч муравьиных трупов. Насекомые