Золотое зеркало - Якоб Вассерман

кровожадная ненависть к светской и к духовной власти тем безопаснее, чем она шумливее; но в то время боялись, преследовали мечтателей, которые, чувствуя себя в безопасности, издалека метали стрелы в престол и церкви. Красноречие Маритца звучало чем-то кровожадным и безжалостным; однако оставляю открытым вопрос, не был ли он вместе с тем трусоват и немножко хвастлив, как многие полные и краснощекие люди. Да и ореол поэта приобрел он себе довольно дешево, рассказывая при всяком удобном случае о своих вдохновенных замыслах и клеймя именем филистера всякого, кто хотел видеть эти замыслы осуществленными. К произведениям своих собратьев он относился с насмешливой критикой, умаляя их достоинства сравнением с недосягаемыми образцами. Часто случается, что человек одаренный, но скромный и сомневающийся в себе, чувствует безграничную дружбу к человеку пустому, но самоуверенному; так было и с Александром фон Лобзиен. Маритц казался ему воплощением всего того, чего сам он не надеялся достигнуть. В кармане его сюртука лежала рукопись -- его собственные песни и стихотворения, в которых он с юношеским жаром воспевал революцию, но, страстно желая познакомить с ними своего друга, он все-таки боялся его неодобрения, хотя неумолимая строгость суждений Маритца возбуждала его честолюбие и имела для него большее значение, чем одобрение всего мира.  С каждым поворотом дороги, по которой они шли, перед ними открывались все новые виды; наконец они увидели Плассенбург и башни Кульмбаха.  -- Везде живут люди, а мы ничего о них не знаем, -- задумчиво сказал Александр.  -- Верно! -- отвечал Маритц, -- для нас это -- страна ботокудов; а почему? почему мы ничего о них не знаем? потому, что и о самой жизни знаем очень мало. Хотелось бы мне окунуться в нее с головой, глубоко-глубоко... а вынырнув я наделал бы таких дел!!... таких дел, говорю тебе, что заткнул бы за пояс самого старика Гете с его Фаустом! Именно тебе, милый Александр, я очень посоветовал бы попробовать нырнуть подобным образом. Ты живешь только в самом себе, а это опасно: твои мечты обманывают тебя, тебе не достает настоящей кипучей, бурной жизни. -- Александр болезненно почувствовал этот упрек и опустил голову. -- Что ты знаешь о народе? -- с одушевлением продолжал Маритц, -- что ты знаешь о миллионах людей, копошащихся где-то там, во тьме, пока ты сидишь за письменным столом и грызешь свое перо? Ты живешь среди теней! Смотри -- не проспи солнца! Как сильно пахнет кругом потом и кровью! как я чувствую эту лихорадку человечества! И как мне хочется запустить руки в это начинающее бродить тесто! Ах, друг мой, какое это будет наслаждение, когда мне удастся, утвердившись в Англии, хватить бичом по этим глупым немецким башкам! Я хотел бы испытать все, что есть в жизни ужасного.  -- Испытать? Да разве каждый час нашей жизни не представляет для нас испытания? -- нерешительно возразил Александр. -- Все, что видит наш глаз, до чего касается наша мысль -- тоска и любовь, облака и ветер, картина и лицо человеческое -- разве все это не жизнь? Но ты прав: я похож на зрителя в цирке, но теперь даже и я чувствую потребность не только смотреть, но и самому мчаться вперед на лихом скакуне. Скверно, когда поэт парит в облаках, представляя собой только украшение своей нации, и когда то, что он создал, является лишь мертвой, застывшей красотой. Ты прав, Маритц, тысячу раз прав: это -- печальное топтанье вокруг да около; я сам давно это чувствую, и меня давно тянет к темным, безвестным людям, и не для того только, чтобы посмотреть на них, нет: -- довольно мы думали да смотрели! -- а для того, чтобы жить с ними, быть постоянно среди них, слиться с ними!  -- Такие вещи не делаются произвольно, мой милый, -- отвечал Маритц с уверенностью человека, для которого всему противоречить сделалось уже законом, -- это случится, если тебе так на роду написано; но поверь, что это -- не твой удел. Ты создан для жизни созерцательной и не можешь перемениться. Если даже тираны превратят подвластные им народы в крошеное мясо, ты и тогда выступишь против них с пером, а не с мечом.  -- А ты? -- спросил Александр.  -- Я? Я, видишь ли, иначе скроен; у меня, -- как бы яснее выразиться, -- эта эпоха в крови; я весь полон настоящим. Я уже несколько месяцев обдумываю один сюжет... О, друг мой! Если я расскажу тебе, в чем дело, ты просто упадешь передо мной на колени!  И он начал развивать свою идею с привычным ему патетическим многословием. Дело шло о княжеском сыне, наследнике престола в духе Гамлета; он всем сердцем любит свой народ, но остается пассивным свидетелем угнетения этого народа деспотическими правителями, хотя и скрежещет зубами от ярости. После одного события, еще не выдуманного автором, но отличающегося особенным вероломством и несправедливостью, юным наследником овладевает какое-то безумие; он убивает отца, захватывает власть и дарует своим подданным все человеческие права. Но скоро выясняется, что он слишком слаб, чтобы выдержать последствия своих реформ, и все сделанное им добро превращается в зло. Он не в состоянии обуздать те силы, которые сам же вызвал к жизни, и в конце концов его убивают те люди, которым он дал возможность свободно дышать.  -- Ну, что ты об этом думаешь? -- с торжеством спросил Маритц, -- -не во всякой литературной лавочке найдется такой сюжетец!  Александр нашел тему очень интересной, но решился возразить, что в отцеубийстве нет никакой необходимости; напротив, старый король должен принимать участие в гибели сына. Маритц пришел в неистовство и чуть не рвал на себе волосы, силясь доказать, что это -- величайшая глупость, которую когда-либо решались сказать ему в глаза. Однако, кроткий Александр остался при своем мнении. Продолжая спорить, они дошли до Кульмбаха; их багаж оказался уже в гостинице "Корона". Толстяк-хозяин встретил их с некоторым не-доверием, которого они не могли не заметить, но его лунообразное лицо быстро просветлело, когда он узнал, что они -- владельцы доставленных ему чемоданов., Он отвел посетителям лучшие комнаты, а когда Маритц спросил последние газеты, он уже с почтением ответил, что может предложить только свежее пиво самого последнего разлива, настоящее знаменитое кульмбахское пиво. Однако, Маритц горел нетерпением чем-нибудь выделиться, поэтому громогласно заявил в открытую дверь общей залы: "Не хочу оставаться "под короной"! подайте немецкого вина, которое мы выпьем во имя свободы!"  Благонамеренные чиновники, ужинавшие в зале,