Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

осмелится начать первым, обратилась к Леночке. Её папа, архитектор, дал ей другое имя, итальянское, созвучное голосистому колокольчику. Княгине оно не нравилось, но раз в семье её называли так, то пусть:

— Дуди, дорогая, начни ты первая. Чем ты порадовала своих родителей?

Леночка встрепенулась и с готовностью ответила:

— Я выучила с мамой стихотворения.

— Не расстраивай меня, деточка, если скажешь, что это стихи не Тютчева. Это мой любимый поэт. И не только потому, что твоя мама из рода Тютчевых.

Ксения смущённо опустила голову, на что Ирина Ивановна молвила:

— Что тут стесняться, этим гордиться надо. И нести эту поэзию людям, чтобы они были добрее. Станислав, поставьте дочку у ёлки.

Леночка замерла в нарядном белоснежном платье — обыкновенная земная девочка среди мерцающих гирлянд превратилась в невесомое сказочное существо.

Набрав для храбрости больше воздуха, девочка продекламировала:

В часы, когда бывает

Так тяжко на груди,

И сердце изнывает,

И тьма лишь впереди…

* * *

Вдруг солнца луч приветный

Войдёт украдкой к нам

И брызнет огнецветной

Струёю по стенам…

— А что все затихли? Девочка прекрасно прочитала Тютчева, — мягко проговорила княгиня, перекрывая громкое тиканье часов.

Пламя свечей заколыхалось от аплодисментов — стало светлее, уютнее.

— Девочка достойна подарка от своей крёстной матери. — Ирина Ивановна взяла под ёлкой большую коробку, достала из неё нарядную куклу. — Держи, дорогая. Ты можешь идти с этой принцессой, лечь в кроватку — и вы с ней перенесётесь в волшебную страну, где исполняются все желания. Ксения, проводи дочку.

И после того, как сияющая Леночка обняла куклу и удалилась с мамой, княгиня продолжила:

— Станислав, что это Вы ребёнка такими недетскими стихами утомляете?

— Мы ей разъяснили их смысл. И вообще считаем, что надо с детства приучать думать и видеть: в мире не только прекрасные цветы, но и много зла. К этому надо быть готовым.

Чуть помедлив, княгиня произнесла:

— Надо признать, Вы правы.

— И во времена Тютчева было тревожно, — подытожил Станислав Данилович.

— А уж сколько смуты сейчас! С Германией который год воюем, а тут ещё и в России такие волнения. — Ирина Ивановна спохватилась: — Это что за разговоры мы затеяли? Новый год встречать или отпевать кого собрались? Вот Вы, Станислав, напомните всем нам, чем славен был, — княгиня спохватилась, — чем памятны лучшие минувшие годы.

— До конца дней своих буду благодарен Вам и супругу Вашему, Фёдору Ивановичу, царствие ему небесное, что поддержали меня и финансировали возведение лучшего моего детища — мужской классической гимназии.

— Положим, конкурс на лучший проект гимназии Вы выиграли без нашей помощи.

— Кстати, сегодня ещё один юбилей: двадцать лет моей победы в этом конкурсе.

— Пора же отметить эти важные события! Наполните бокалы, Станислав! Искренне: за Ваш талант, дорогой! — Княгиня подняла фужер, пригубила. — Подумать только, сколько за эти двадцать лет возведено по Вашим проектам! Одни только Орловский и Виленский банки чего стоят! А сами-то чем больше дорожите?

— Мне люба недавно построенная земская больница.

— И я даже знаю почему, — опередила архитектора княгиня.

Станислав Данилович попытался продолжить:

— Эта больница, под которую Вы выделили свой земельный участок, мне дорога, потому как польза от неё несомненная. С самого начала войны раненые прибывают в Гомель в большом количестве.

— Не лукавьте, Станислав, Вы её возвели недалеко от дворца вовсе не случайно. — Ирина Ивановна шутливо пригрозила пальчиком. — Когда едешь по мосту в Белицу или обратно, видно, что больница Ваша соперничает с дворцом красотой своей. Этого Вы желали, не так ли?

Шабуневский смутился, затеребил салфетку в руках. Ирина Ивановна уже корила себя за сказанное, решила сменить тему, встала:

— А давайте помянем защитников наших, кто жизни своей не жалел за отечество!

Все поддержали тост стоя, присели, княгиня продолжила:

— Не знаю, слыхали ли про Римму Иванову? Уехала на фронт, стала сестрой милосердия. Родители просили вернуться, а она им: «Жизнь коротка, надо прожить её как можно лучше». Когда погиб офицер роты, Иванова сама подняла солдат в атаку! Двадцать один год всего девушке был. Погибла. Сам император посмертно наградил её офицерским орденом Святого Георгия.

— Ирина Ивановна, негоже умалчивать, что Николай II и Вам лично выразил благодарность за заботу о больных и раненых… — заметила вошедшая Ксения Александровна.

— Ксения, милая, Вы преувеличиваете, — прервала её похвалу княгиня. — Гляньте-ка, времечко бежит: и всего несколько минуточек осталось до семнадцатого года. Станислав, разлейте шампанское! Поднимем бокалы за то, чтобы в минувшем году остались все беды и невзгоды!

— Пусть новый год принесёт нам избавление от войны! Мир так нужен нашим детям! — добавила Ксения.

— Мир нужен всем, — задумчиво произнёс Шабуневский, — особенно матерям и архитекторам: и те, и другие строят новые жизни.

— А я ещё предлагаю тост за Ирину Ивановну, которая своей благотворительностью сократила пропасть между богатыми и бедными, — произнесла Ксения.

— Мои усилия невелики. Ведь помимо раненых нужно лечить ещё и опухших от голода крестьян, — попыталась честно оценить свой вклад княгиня. — Вот революционеры делать перемены большие мастера, — произнесла она, глянув на Андрея.

Тот встал, поднял фужер:

— Не надо умалять своих деяний, Ирина Ивановна. Добавлю: сегодня, чтобы принести пользу, надо действительно стать революционером.

— Вы что же, предлагаете Ирине Ивановне пойти в революционерки? В её-то возрасте? — с негодованием бросил реплику Станислав Данилович.

— Дело вовсе не в моём возрасте. Я вообще против всякого рода революций, — княгиня взяла бокал с шампанским, отпила, будто испытывала жажду.

Наступившую напряжённую тишину разрядила Ксения, которая напомнила яркие факты в защиту княгини:

— А это правда, Ирина Ивановна, что ещё в 1905-м группа революционеров из Ветки (их арестовали, и они были в тюрьмах) получили от Вас помощь продуктами?

— Ну да, помню их имена: Иван Малеев, сёстры его Васса и Евгения, — робко произнесла княгиня.

— Иван Малеев? Знаю, — вмешался Андрей. — Десять лет назад революционерами был вынесен жандармскому ротмистру смертный приговор. Бомба, брошенная Иваном Малеевым в Шебеку, не разорвалась…

Услышанное произвело эффект разорвавшейся бомбы. Всем стало ясно, кто такой «Андрей Николаевич». А он, поняв это, решил, что ему уже терять нечего, и продолжил:

— Старший брат Малеева, Александр, тоже попал в руки полиции. Его считали участником организации «лесных братьев». Слышали, наверное, о таких?

— Это не те ли, у которых главарём был Александр Савицкий? Этого экспроприатора кое-кто благородным разбойником считает, — решил смягчить накалившуюся ситуацию Михаил Иванович.

— Он самый, — продолжил Андрей, разгорячённый то ли выпитым, то ли отчаяньем. — Так вот, когда арестовывали Александра Малеева, ему