Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

И чё в том дурного? Женский ум — смел, остёр, да на выдумку хитёр. Вот и в Питере женщины вскипели, что котёл. Конные городовые пытались их урезонить, да куда там! Их разгоняли в одном месте, они собирались в другом!

— Оно-то так, лучше собаку раздразнить, нежели бабу разозлить.

Сказанное Егором вызвало дружный гогот, от которого цигарки замигали искрами. Потом вдруг все сразу смолкли. Каждый задумался о том, что завтра им придётся выйти на улицы с такими же требованиями: «Хлеба!», «Долой войну!». А может быть (страшно подумать!), кому-то доведётся нести лозунг: «Долой царя!».

— Вот ты, наш грамотей, скажи: на кого нам надеяться, кто хлеба даст простому народу? — задымил Егор новой самокруткой в лицо Василю.

— Всё будет, коли войны не будет, — осмелился Илья.

— Надобно равноправия всем — и рабочим, и крестьянам, и мужикам, — уклонился от ответа Василь.

— Чё? И бабам? Ты малость загнул, — захихикал Флор. — Васёк-Василёк, до девок шустрый бегунок, завяжи-ка свой пупок!

— Ну зря ты так. Василий как начнёт разговор какой, послухаешь — чисто революцьонер из Питера приехал, — вставил Илья.

— Ну, Вась, ты того… Мы и не супротив перемен-то…

— Вам что, не надоело ишачить по двенадцать часов в день, а получать с гулькин нос? Да блаженный Савва на паперти за день собирает больше нашего! Я по горло сыт житухой такой, не сегодня так завтра пойду в разбой!

— Так ежели перемены к лучшему, отчего ж нет.

— Знамо, к лучшему. Хуже ужо некуда, — Василий со злостью бросил докуренную самокрутку и пошёл в свою сторону.

Отдымили цигарки у Флора и Егора; они бросили окурки под ноги и растёрли их с такой злостью, будто табак — причина всей их неустроенности…

— Слышь, он про разбой сурьёзно, али как?

— Этот? Сурьёзно. Он-то речист, да на руку нечист…

— Голому разбой не страшен…

Смутный рокот… то вдали, то рядом… Надвигалось… Нечто чёрное, грозовое. Хотя какая гроза? Ещё зима не ушла, а весна не пришла… Зори, тёмные и смутные, не приносили облегчения. Странная кутерьма настроений: и шальной восторг, и ожидание…

И непонятная боль: взял уголёк — и любуешься: искорки сверкают загадочно. И только потом чувствуешь: обожгло. Дуешь на руку, а сам при этом думаешь: как же так, только что держал кусочек чуда, и вдруг — боль…

Город дышал слухами, наполнялся беспорядками. Они как ветер — повсюду. Пришли беспорядки, а с ними — и революция на порог.

Глава 35

— Вот теперича и живи как хошь! Слыхали? Нету царя! Хлеба нету! И царя нету-у-у!

Блаженный бежал по Базарной площади, исступлённо повторяя одно и то же, размахивал руками, будто силился подняться в небо, взлететь и покружиться над пожарной каланчой вместе с голубями…

Вскоре всем стало известно, что царя-таки свергли. Вечером того дня самая бойкая из городских газет — «Гомельская копейка» — напомнила, что истинная её цена куда дороже! Редактор этой газеты, Артур Миляев, слыл богатеем, был вхож к губернатору. Его газета и осмелилась опубликовать телеграмму, уже известную почти всей стране.

В предрассветный неурочный час раздались гулкие удары соборного колокола. Сначала редкие, они потом посыпались один за другим, являя не мелодию, а некое пришествие.

Им стали вторить протяжные фабричные гудки и ритмичные свистки паровозов. Казалось, на вокзал прибыло сразу много-много составов и они требовательно заявили: «Эй вы, просыпайтесь!»

А никто уже и не спал в ту ночь. Выбежавшие на улицу люди, как выброшенные на берег рыбы, судорожно открывали рты и озирались по сторонам. Незнакомые обнимались плача. Не от радости, а просто в поисках хоть какой-то опоры.

Народ бежал со всех сторон к церквям, что в центре, где священники горестно сообщали о свержении супостатами государя-императора. Запричитали старушки, за ними вслед стали всхлипывать многие женщины.

Город стряхнул остатки сна и затрубил! Люди хлынули на улицы широким потоком. Так Сож не разливается в половодье, как людские собрания в те первые весенние деньки 1917-го. Свобода была провозглашена — на лозунгах, в газетах, в речах рвущихся к власти. Но как ею пользоваться? Для кого-то это была новая игрушка. Привыкший по случаю и без случая растягивать меха своей драгоценной и ненаглядной «любовницы» — трёхрядки с алыми пуговками, вышел на площадь всем известный ухарь Антип. Глотнув чарку-другую, давай наяривать частушки:

Как при батюшке царе

Всем жилося сытенько,

А теперь — читай декрет

И ходи «на митенку»…

Новое иностранное слово «митинг» народ переиначил по-своему, по-простому, по-понятному: «митенка».

Рабочие, солдаты и железнодорожники о Временном правительстве, Учредительном собрании говорили горячо. Но особо яростно — о том, что наболело, о том, что на этих митингах было выведено белой краской на кумачовых полотнищах или чёрной — на белых простынях: «Долой войну!», «Хотим хлеба!».

На сколоченную из нестроганых досок трибуну выходили агитаторы от разных политических партий. Голова шла кругом от призывов к мировой революции и обещаний всеобщего братства и благоденствия.

— Товарищи и граждане! Революция — наше спасение от войны и голода! — с первых же слов приковал к себе всеобщее внимание лидер непонятно какой партии. — Не дадим угаснуть этому зареву, подбросим дрова!

— Ты чё про дрова-то? Иди домой, топи свою печку.

Под дружный хохот оратора стащили с трибуны.

— Я старый человек и обманывать вас не стану, — начал свою речь стройный мужчина, клинышек бородки которого тронула седина. — Нельзя допускать разъединения и анархии! Надо немедленно пресекать все бесчинства и грабежи!

Владелец чугунолитейного завода Моисей Фрумин, породистый, в коричневом пальто с меховым воротником, говорил неторопливо:

— Отречение. Оно имеет то же самое значение, как и… смерть. То, что произошло, не есть ли это начало разрушения жизни, культуры, государства?

Стая чёрных птиц будто по чьему-то приказу шумно поднялась над площадью и стала метаться то к синагоге, то к католическому костёлу. Запрыгнувший на трибуну энергичный молодой мужчина в чёрной кожанке стал выкрикивать:

— Царизм пал бесповоротно! Ура, товарищи! Все на борьбу со старым режимом!

Поднялся на помост и священник. Говорил страстно, пылко, воздевая руки к небу:

— Мы больны и слепы! Куда мы идём? Это падение богоносного государства за тяжкие грехи русского народа!

Вдруг кто-то снова крикнул: «Революция — наше спасение!»

— Для всех спаситель только один — Иисус Христос! Любая революция — зло! Это море крови безвинно убиенных. Укрепление веры — вот истинный путь! Вне Христа спасения нет!

Взлетел на трибуну вроде как солдат, но ведь когда шёл, издалека было