Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

* * *

…Оставшись вдвоем с теткой, Минна словно вернулась в девичество. Умом она понимала, что у нее есть муж и что муж этот ушел на фронт. Но с того дня, когда Леву посадили в кузов грузовика и куда-то увезли, он как будто перестал быть для нее живым человеком из плоти и крови, превратился в воспоминание или, может быть, даже и не в воспоминание, а в нечто расплывчатое и неуловимое. Не прошло еще и месяца, а она уже и сама не могла бы сказать, помнит ли настоящего Леву… Наверное, это происходило с ней потому, что где-то глубоко внутри она так и не сумела до конца поверить в то, что Лева ее любит, что они счастливы вместе, и, самое главное, ей казалось, что чем больше она отстранится от мужа – настолько, чтобы связь между ними почти оборвалась, – тем меньшая опасность будет грозить ему на фронте. Обманывая себя, она хотела обмануть судьбу…

Узнав о том, что беременна, Минна впала в глубокое недоумение. Из этого состояния ее не вывело даже Левино письмо – первое письмо, полученное после разлуки. Лева писал, что у него все хорошо, что на фронт он и носу не кажет, потому что сидит вместе с другими новобранцами вдали от передовой и конца этому сидению не видно. Хотя, добавлял он, скоро… дальше строки были замазаны строгим военным цензором, и, выполнивший свою работу, смершевец даже представить себе не мог, какое впечатление произведет на Минну его бдительность. Ей показалось, что, оборвав Леву на полуслове, погрузив его в страшное фиолетовое ничто, в тот провал, откуда не возвращаются ни слова, ни люди, кто-то неведомый на что-то ей намекает. Но она не могла и не хотела понимать этих намеков. Весь жизненный опыт Минны говорил о том, что человек не бывает счастлив абсолютно – так, чтобы какая-нибудь малость не омрачала его счастья. Пока они были вместе с Левой, такой малостью было отсутствие детей. А теперь…

Теперь вновь материализовавшемуся Леве грозила страшная опасность. Минна ощущала ее куда более остро, чем ребенка, которого она носила. Это было пронзительное, сводящее с ума чувство. Несколько дней она боролась с ним, хотя уже решила, что следует делать, но не чувствовала себя в силах произнести это вслух хотя бы для себя самой.

* * *

А потом события понеслись еще быстрее, но уже не одно за другим, а параллельно, бок о бок, как лошади в упряжке.

Лева со своим новым другом Федором попал на передовую. Не обращая внимания на браваду Федора, он оцепенело смотрел прямо перед собой и понимал, что вот-вот начнется то страшное, во что невозможно было поверить, но что приходится принимать. Лева видел, как уносили мертвых и раненых бойцов – тех, кого успевали унести, – и не знал, чего больше страшиться: смерти или ужасных, невыразимых страданий, на которые был обречен здесь каждый раненый… А Федор не пьянея пил спирт, не лезущий Леве в горло, был весел и призывал Левчика «не бздеть».

– Настоящий еврей, – говорил он, многозначительно усмехаясь, – не могёт погибнуть в такой херне, как эта война. Западло это ему. Я ж про вас читал, знаю, что говорю. Подумай сам, фараон египетский настоящий пахан был, куда до него сявке Гитлеру, а чем дело кончилось? Это когда евреи с Египта скипнули. Так фараон за ними, а тут море Красное на пути. И ни лодок, ни хрена… Ну, евреи на то и евреи: раз – и проскочили, а когда фараон за ними со всей кодлой сунулся, море и сомкнулось. Утоп фараон, как котенок… На крайняк, вон Волга, ничуть не хуже того моря, если что, так расступится, а когда эти гниды за тобой кинутся, тут им и кирдык! Ты это запомни, Левчик!

Чуть позже в тот день молодой лейтенантик, командир взвода, объявил солдатам, что ближе к вечеру старшина раздаст им патроны, ну и чтобы, значит, винтовки были вычищены, потому как есть сведения: ночью они пойдут в атаку.

В это же время Минна окончательно решилась. Она про ту бабку слышала давно, но, встречаясь с ней на улице, всегда старалась обойти стороной, как будто боялась, что шлейф черных дел, тянувшихся за бабкой, может оказаться заразным… Но сейчас другое дело, сейчас Минна была способна пожертвовать многим, чтобы спасти Леву. Преодолевая стыд и страх, она отправилась к бабке, и та согласилась, похмыкав и посверлив Минну темным взглядом: понятное дело, война, немцы того и гляди доберутся до Баку. Куда ж этой евреечке с малым-то дитем… Не торгуясь и не глядя в жуткие бабкины глаза, Минна договорилась, что придет к ночи, как стемнеет, чтобы соседи не тявкали и того гляди не вызвали бы милицию…

К ночи, когда патроны были розданы, а винтовки вычищены, немцы, как будто кто-то, несмотря на все усилия Смерша, их предупредил, начали пускать осветительные снаряды «люстры». Лева вместе со всеми тихо матерился, ожидая обещанной артподготовки, следом за которой они должны были идти в атаку. Но сигнала все не было и не было, и это вселяло слабую надежду, что, может быть, атаку в этот день вообще отменят.

В тот момент, когда Минна уже шла по темным из-за светомаскировки улицам к бабке, к бойцам на передовую пробрался политработник из штаба. Поминутно вздрагивая от грохота запускаемых немцами «люстр», он лихо заявил, что в атаку придется идти без артподготовки. Потому что хоть немец и дурак, но и дураку понятно, что за артобстрелом обязательно последует атака. И значит, он успеет подготовиться. А мы его обманем – атакуем без предупреждения!

– Видно, снарядов на батарее нет ни хрена, – шепнул Леве Федор, – то ли подвезти забыли, то ли еще что… Вот же суки!

Федор протиснулся вперед и, прикидываясь деревенским дурачком, зачастил:

– Товарищ комиссар, а, товарищ комиссар! А ура кричать надо будет – или мы по-тихому, чтоб не догадалися гады-фрицы?

Комиссар захлопал красными веками, пытаясь понять, следует ли ему накричать на этого разбитного и не по уставу незастегнутого бойца. Но боец так ловко держал в руках винтовку с примкнутым штыком, а в позе его было столько готовности к неожиданно резким движениям, что строгий комиссар все-таки решил улыбнуться шутке, но отметить про себя этого типа на будущее. Сказать же политработник ничего не успел, потому что в это время запел зуммер полевого телефона и был получен