Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

хилый и низкорослый, с блеклым лицом дегенерата недолго думая открыл камеру, давая возможность парнишке кинуться на него – и тем самым заработать себе настоящий срок. А провокатор с невозмутимым видом наблюдал за развитием событий. К счастью, в тот раз все обошлось. Но провокатор умудрялся создавать все новые и новые ситуации, грозившие неприятностями даже на воле, а в тюрьме откровенно опасные. Наблюдая за ним, я испытывал странное чувство: этот человек одновременно и восхищал, и ужасал меня. Я старался держаться от него подальше, но не мог не замечать, с каким удивительным мастерством и изобретательностью он подталкивал других к краю пропасти, умудряясь оставаться в относительной безопасности. Он был обаятельным и веселым человеком, люди к нему тянулись. Провоцировать он умудрялся даже тогда, когда пытался помочь. И не ведал, что творит…

Я представил себе такого провокатора в нацистском концлагере или на стадионе в Новом Орлеане, среди спасавшихся от наводнения и отрезанных от всего мира людей. Он мог бы стать зачинщиком бессмысленного и кровавого бунта. Его могли бы придушить товарищи по несчастью, разобравшись, в чем дело…

И тут я сообразил, почему вспомнил о провокаторе. Теперь я знал, какой сценарий от меня ждут, и был почти уверен, что смогу его создать. Ведь я понял главное – то, что исподволь пыталась внушить мне Рита.

Глава восьмая

До

Как приятно и как грустно переноситься в прошлое, описывать события, давным-давно случившиеся, а потому покрытые пеленой отчуждения, как старинная бронза патиной. Чем ближе подбирался я к тому времени, в котором повествование неизбежно должно было подойти к моему рождению, тем большая робость охватывала меня. Как будто я чувствовал, что, став героем собственного романа, могу оказаться во власти сил опасных и безжалостных. Потом, когда роман был уже издан, это ощущение как будто притупилось. Легко и безоглядно я сочинял рассказы и статьи для журнала и с удовольствием отмечал еженедельный праздник выпуска нового номера.

А потом получил предложение поработать на радио. Началась самая светлая полоса моей жизни, о которой до сих пор вспоминаю с удовольствием. Я хорошо зарабатывал, не был ограничен в творчестве, чувствовал себя защищенным и поэтому делал глупости. Ведь осторожным бывает только человек, у которого есть ощущение опасности… Думаю, что Адам нарушил запрет и схрумкал предложенное Евой яблоко потому, что слишком уж спокойной, лишенной забот и тревог была его жизнь в Эдеме. Ведь до той поры его никто никогда не наказывал. Поэтому изгнание Адама из рая кажется мне карой чрезмерной: легко представить себе, каково пришлось этому изнеженному и не приспособленному к суровой жизни человеку, внезапно брошенному на произвол судьбы. А ведь он еще должен был заботиться о беременной жене…

Мой дядя Лева, старший брат мамы, не был желанным ребенком. Еще в раннем детстве, когда сыновья, особенно первенцы, обычно оказываются центром внимания и заботы всей семьи, Лева не чувствовал, что его любят. Может быть, потому, что бабка Лиза, заполучив-таки в мужья вожделенного Абрама, была настолько сосредоточена на нем, что в какой-то момент поняла: рождение сына может оказаться досадным препятствием, отнимающим время и силы, необходимые ей для мужа. Бабка Лиза не была по-настоящему жертвенной женщиной. К Абраму она относилась скорее как к дорогой игрушке, чем как к мужу и главе семьи. И все время ревновала, даже к его собственным сестрам. Слишком вздорный был у нее характер, слишком долго жила она в коконе эгоистичной отцовской любви…

А дед Абрам просто не успел полюбить сына. Едва родился Лева, как началась Первая мировая война. Абрама очень быстро забрили в солдаты. Как еврейский парень, да еще женатый, мог оказаться вольноопределяющимся русской армии, – неизвестно. Известно лишь, что провоевал он недолго, почти сразу попал в плен. К счастью, в Первую мировую немцы еще не додумались сжигать евреев в печах, хотя уже сообразили, что их можно использовать в качестве рабочей силы. Поэтому в плену Абраму жилось, в общем-то, неплохо. Он обнаружил, что немецкий язык очень похож на его родной идиш, так что объясняться с немцами оказалось совсем несложно. А потом ему повезло: толстая немка-фермерша, вдова павшего на полях сражений капрала, затребовала его для работ по хозяйству. Видимо, высокий красивый Абрам ей приглянулся, поэтому в батраки он так и не попал, а занимался, по моим подозрениям, куда более важными для своей хозяйки делами.

Когда дед Абрам вернулся домой, там вовсю полыхала революция, потом началась Гражданская война, и, чтобы выжить, требовалось много сил, не оставлявших места таким чувствам, как любовь. Дед и вообще не был сентиментальным. Поэтому Лева рос недолюбленным, но очень нуждавшимся в любви, хотя, наверное, и сам об этом не догадывался.

Меня всегда удивляли восторженные рассказы о самоотверженной родительской любви, о ничем не замутненных отношениях с отцом и матерью. Получается, что у этих людей никогда не случалось ни недопонимания, ни обид, ни мелочных расчетов с родителями, которые были как на подбор умны, доброжелательны и обладали на удивление широкими взглядами. Они радовались приведенным детьми в дом мужьям и женам и любили их, как своих, с восторгом воспитывали внуков, а если изрекали что-либо по случаю, то и дети, и внуки застывали, пораженные глубиной мудрости патриархов…

Не знаю, как вам, а мне не встречались такие семьи. Любящие друг друга дети и родители – да, конечно, бывают. Но идеальной связи между поколениями я не встречал. По-моему, даже отношения пятилетнего малыша с его мамой куда более сложные и неоднозначные, чем между странами Евросоюза.

Когда Леве исполнилось семнадцать – а вся семья к тому времени давно перебралась в Баку, – дед Абрам объявил ему, что поскольку он уже взрослый, то пусть идет и кормится сам, больше его содержать никто не будет. Пустые надежды и невыполненные обещания, на которые столь щедра была жизнь деда, сделали из него человека холодного и скуповатого. Лиза была занята воспитанием двух подрастающих дочек, Веры и Аси, и тоже знать ничего не хотела: по еврейским законам семнадцатилетний парень – уже совсем взрослый мужчина. Кроме того, высокий и широкоплечий Лева был очень похож на своего отца, и это вызывало у Лизы странное раздражение. Как будто ее Абрам раздвоился, и теперь ей придется ревновать еще и этого, более молодого… Поэтому при случае она старалась внушить Леве, что он некрасив, глуп и неловок. А сама с удивлением думала о том, как у нее посреди голода и разрухи мог вырасти такой красавец.

И в самом деле, внешне Лева был удивительно похож