Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

И снова господину удалось меня обмануть. Потому что ответил он, хоть и неуверенно, на том же наречии, на котором говорил с ним жрец. Он сказал, что Шари действительно его сестра, и он благодарен верховному жрецу и правителю Мицрама за оказанную ему великую милость, за честь взять у него сестру. А еще благодарен за проявленную правителем щедрость, которой он не преминет воспользоваться. Я услышал хихиканье Нахора и понял, что он тоже принимал участие в этом мерзком деле. В ту минуту я дал себе клятву, что если меня не убьют сейчас, то я обязательно перережу его мерзкое горло. Забегая вперед, хочу сказать, что мне не пришлось сдержать свою клятву. Даже когда Единый наконец понял всю ничтожность этого человека и захотел покарать вместе с гнусными его последователями, мне, верному воле своего господина, пришлось спасать его вместе с двумя девушками, которых он, выдавая за своих дочерей, прихватил с собой…

Шари тут же увели куда-то в глубину храма, исчез и жрец вместе с охраной. Мы остались одни. Тут господин вспомнил о своем верном слуге. Он достал нож и собственноручно перерезал веревки, которыми были стянуты за спиной мои запястья. Но прежде он, хорошо меня зная, потребовал, чтобы я ни в коем случае не трогал Нахора, то есть его любимого племянника Авилота.

– Потом, – сказал мне господин тем мягким тоном, каким он обычно говорил с Шари, когда той приходило в голову капризничать, – потом, Лутия, я тебе все объясню. А сейчас нам нужно идти: не следует подвергать испытанию великодушие этих идолопоклонников.

Я – послушный слуга, не смеющий прекословить моему господину. Ибо своевольный слуга перестает быть слугой, как и своевольная жена теряет право называться женой. Мы забрали наших пастухов, терпеливо ожидавших нас на берегу и не выразивших никакого удивления от того, что с нами не было Шари. Кажется, они даже вздохнули с облегчением, узнав, что им не придется нести ее на носилках. Потом мы пошли искать место для стоянки. Да, я послушный слуга, но когда поглядывал на Авилота, тот вздрагивал и от ужаса закатывал глаза, понимая, на каком тоненьком волоске моего послушания висит его ничтожная жизнь…

Мысль моя обрывается и скачет, перепрыгивая от одного события к другому, смешивая и путая их, отчего многое звучит еще более невероятно, чем было на самом деле. Но звездам и без того известны начало и конец всего сущего, а мне важно понять, как мы подошли к тому великому и страшному, к чему вольно или невольно стремились всю жизнь. И если господин мой, ведомый Единым, не мог поступать иначе, то я, дерзкий, был предоставлен самому себе и мог надеяться только на свой дар. Даже ангелы Джуды не объяснили мне, отчего в Мицраме я не мог противиться воле своего господина, но зато потом, много позже, встав между отцом и сыновьями, стал исполнителем воли куда более могущественной, чем воля моего господина. Иногда я спрашиваю себя: а не было ли это волей Другого? И тут же пугаюсь этой мысли и торопливо отгоняю ее от себя, как слепня от вялящегося на солнце куска мяса…

Но тогда, в Мицраме, мы были еще молоды, и я в первый и последний раз в жизни позволил себе дерзко говорить с господином. Но это случилось лишь тогда, когда мы выбрали место для стоянки, а трусливый Авилот шептался с пастухами где-то вдали от шатра.

– Как, – закричал я тогда, – как господин мой мог допустить такое, зачем он не дал мне умереть, чтобы я не видел, как жену его уводит хитрый жрец? И почему господин мой согласился принять взамен награду, словно базарный торговец, отдающий внаем дешевых рабынь?

Много обидного и злого говорил я своему господину и думал о том, что сейчас милостивый господин мой позовет Авилота, и тот с удовольствием прирежет меня, дерзкого, как овцу, ибо другого наказания я не заслуживал. Но господин только покачивал головой. Когда силы мои иссякли и я замолчал, он пытливо посмотрел мне в глаза и заговорил. Тут я впервые по-настоящему осознал, что мой скромный дар не обманул меня и что передо мной подлинно великий человек. Господин сказал, что позволил увести жену, потому что испугался: если и его, и всех нас убьют, воля Единого не будет исполнена. А согласился принять награду, потому что… Тут господин улыбнулся странной улыбкой, печальной и мудрой, от которой гаснул гнев и утихала печаль. И я вдруг увидел бесконечные отражения этой улыбки, уходящие далеко, на многие и многие поколения вперед. И тогда господин сказал, что уж если Единый посылает нам тяжкое испытание, то вряд ли стоит отказываться от посланного им же вознаграждения. А Шари еще вернется, он в этом совершенно уверен. И еще принесет ему ребенка, с которого и начнется великий народ…

Глава седьмая

После

Неизменная пунктуальность привела меня на следующее утро к дому, в котором находился офис Риты, минут за сорок до начала рабочего дня. Я давно уже не боролся с собой, понимая, что мне не справиться с тем нервным состоянием, в которое прихожу всякий раз, когда нужно явиться куда-либо к определенному времени. Именно поэтому всегда появляюсь на работе раньше всех, вызывая у менее пунктуальных коллег вполне понятное раздражение. Даже в тюрьму, куда уходил на выходные[2], умудрялся приезжать часа на полтора раньше, чем следовало. Хотя многие мои друзья по несчастью опаздывали: по пятницам вместо положенных шести вечера приезжали часам к восьми, и ничего им за это не было. Но я испытывал мучительное беспокойство с самого утра. Наверное, что-то подобное переживали многие ожидавшие ареста советские граждане в тридцать седьмом году. Говорят, когда у НКВД доходили до них руки, арестованные испытывали странное облегчение: все уже случилось, дальнейшее более или менее понятно, страх ожидания и неизвестность уступали место определенности.

Не хочу сравнивать себя с теми, кто отсидел в советских лагерях страшные сроки, по сравнению с которыми отпущенное мне наказание выглядит до смешного несерьезным. Но тюрьма-то была самой настоящей, и ощущения, пронзительные ощущения перехода от положения вольного человека к положению бесправного заключенного, повторяющиеся каждую пятницу, как будто вычищали душу, освобождая место для новых мыслей и чувств. Мне пришлось проделать этот путь еженедельно двадцать шесть раз, и он не стал для меня обыденным. На собственной машине я доезжал до специальной стоянки, за которой виднелся высоко выгнувший спину мост, ведущий на Райкерс-Айленд. Оставлял машину и