Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

человек с глубоким шрамом, пересекавшим его лоб и щеку. Ни слова не говоря, он уставился своими пронзительными черными глазами на господина, который вдруг заволновался и тревожно взглянул на меня. Я понял его взгляд. Моему принявшему Единого господину было не по себе из-за необходимости обращаться к жрецам. Я сочувственно покачал головой и посмотрел на Шари. Она была бледна и, несмотря на безжалостное полуденное солнце, ее пробирала дрожь. Это было мне понятно. Ведь сейчас решалась ее судьба. Я настолько погрузился в наблюдение за ними двумя, что пропустил момент, когда жрец наконец заговорил.

– Есть ли у тебя деньги, путник? – обратился он к господину на местном наречии. – Вы прибыли из тех мест, где в ходу серебряные шекели.

Я выступил вперед, ибо торговаться было несовместимо с достоинством моего господина, тем более торговаться со жрецом, пусть даже могущественным и опасным. Я ответил жрецу на его же наречии, что в больших и знаменитых храмах Бабеллы, откуда мы пришли, жрецы сначала узнают, что привело к ним человека, а уж потом назначают цену. Кроме того, мой господин – великий человек, и если жрец хоть что-нибудь смыслит в людях, он и сам должен был это понять… Я увидел, что жрец недоволен моей речью, и пустился на ухищрения.

– Просить у такого человека плату негоже даже великим жрецам, – сказал я, – хотя мой господин очень богат и мог бы…

– Знаю, – перебил меня жрец. – Знаю все, что ты, бесполый, хочешь мне сказать. Я заговорил о деньгах совсем не потому, что собирался просить их у него. Даже если бы я хотел воспользоваться тем положением, в котором находится твой господин, то не смог бы этого сделать. Потому что я никогда не беру платы за то, чего не могу обещать.

– Как! – не в силах сдержаться, воскликнул я и мысленно порадовался, что ни господин, ни Шари не владеют языком страны Мицрам. – Великий жрец, про которого жалкий раб Нахор сказал нам, что он единственный способен помочь моему господину… Ты знал заранее, с какой просьбой мы придем к тебе, и заставил господина тратить время на поклонение твоим жалким идолам? Нахор, назвавшийся Авилотом, змея, залезшая за пазуху к моему господину, ты ответишь мне за это унижение кровью!

Под моим взглядом Авилот вновь превратился в Нахора, того самого, который пытался ограбить нас с господином, – в жалкого трусливого раба.

– Оставь в покое этого человека, – сказал жрец, не повышая голоса, но я почувствовал, как невидимый аркан затянулся у меня на горле, лишая возможности говорить. – Он ни в чем не виноват. Я хотел сказать только, что мои боги, которых ты назвал жалкими, могут сделать так, чтобы женщина понесла, и поэтому позвал вас сюда. Но… твоему господину не очень понравится способ, с помощью которого я готов помочь ему.

Жрец громко хлопнул в ладоши, и словно из-под земли появились воины в кожаных шлемах со странными изогнутыми мечами в руках. Их было много, никак не меньше десятка. Наши пастухи, даже если бы не были так напуганы, остались далеко за стеной. Я взглянул на внезапно побледневшего господина, потом на Шари, и понял, что мой пророческий дар оказался тут бесполезным: нас заманили в ловушку, и виноват в этом грязный Нахор. Что ж, я готов был выполнить свой долг и умереть, защищая господина, но сначала следовало перерезать горло этому подлому существу…

Нелегко мне сейчас говорить об этом; холод пустыни, смешиваясь с холодом моей медленно текущей крови, сковывает мне язык и мутит рассудок, призывая вернуться назад к костру и, заняв место среди спорящих, придумать красивую сказку, в которой все мы были героями; в которой мой господин сделал свой первый шаг на пути к величию, заслуженно обретенному позднее. Ангелы Джуда объясняли мне потом, что тогда произошло на самом деле, но странен и текуч был их язык, и трудно было мне, простому слуге, поверить, что глаза и память обманывали меня долгие годы. Даже им, ангелам, отчего-то нужно было, чтобы мой господин перестал быть человеком, а стал просто исполнителем воли Единого. Но ведь тогда он не мог бы стать великим! Разве может считаться храбрым ночной мотылек, по воле ветра бездумно залетевший в костер? Но спорить с ангелами Джуда я, дерзкий, не мог и не хотел…

Мне не дали убить Нахора. Воины накинулись на меня, и хотя двое из них, обливаясь кровью, тут же упали на плитки двора, все же у меня отняли меч, связали и бросили под ноги жрецу. Господин даже не посмотрел в мою сторону, зато Шари подмигнула мне и выступила вперед. Тут выяснилось, что Шари тоже понимает местный язык.

– Не убивайте его, – сказала она жрецу. – Это предсказатель и верный слуга моего брата. У него только один недостаток – он не может осчастливить женщину. Впрочем, то же можно сказать о многих мужчинах, не обладающих ни его даром, ни его преданностью.

Она говорила что-то еще, но я, пораженный, уже не мог слушать. Лучше бы меня сразу убили! Шари выдает моего господина за своего брата?! Но тут же я порадовался и поблагодарил Единого за то, что господин не понимает сказанного ею. А подлый Нахор улыбался и кивал Шари своей грязной головой, до которой я так и не смог добраться. Тут жрец снова вышел вперед, и я, догадываясь, что для меня уже все кончено, озаботился судьбой господина.

Жрец заговорил, а я не мог поверить тому, что слышу. Великий правитель Мицрама, он же верховный жрец, равный богам и сам бог, мог бы забрать Шари у господина, даже не спрашивая его разрешения. Но боги должны подчиняться верховной справедливости, иначе они перестанут быть богами. Пусть сам господин подтвердит, что Шари его сестра, а не жена. В обмен он получит много шекелей, а еще все, что ему захочется получить из оружия и скота: ведь боги Мицрама не только могущественны, но и богаты. С того места, куда меня бросили, мне не было видно лица господина, но зато хорошо была видна Шари. И я вдруг все понял. Ведь Шари уже бывала в Мицраме и могла свести знакомство с этим самым верховным жрецом… Я слышал, что в Мицраме нет сословных преград и что местные правители, в отличие от бабелльских, просты в общении и не делят людей на знатных и незнатных. Да не сговорились ли они?! Ведь неслучайно господину – конечно же, в угоду ее ревности! – было предложено взамен все, кроме местных женщин, известных своей утонченностью в любви. И еще раз поблагодарил я Единого