Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

обожгла мое сознание. Разве Нахор, бездомный шарлатан, мог знаться с великими жрецами Мицрама? Да и само безумное желание втереться в родство к господину ему могло бы внушено… Еще до женитьбы господина до меня доходили слухи о том, что торговавший с Мицрамом Лахадж как-то раз уступил просьбам дочери и отпустил ее туда вместе с караваном и большой охраной.

Мы отправились в Мицрам, и печальная, почти бесплодная пустыня, где наши стада с трудом могли найти себе пропитание, сменилась пестрыми, как женский куннет, рощами и полянами земли Кенана и Вирсавии. Я продолжал исполнять свои обязанности слуги и охранника господина, стараясь не вмешиваться в дела, меня не касающиеся. Все лучше относилась ко мне Шари, все веселее становилась она по мере нашего продвижения вперед. Я радовался за господина, потому что никогда еще с момента женитьбы не видел его таким довольным и спокойным. Надежда, вселенная в него Нахором-Авилотом, и ставшая вдруг покладистой и незлобивой Шари делали из моего господина человека, который, и это я знал точно, способен выполнить великое предназначение… Все бы хорошо, если бы не окончательно распоясавшийся Авилот. Кроме панибратства с господином он был замечен в каких-то темных делишках с пастухами, которым внушал простые, но противные Единому мысли.

Мы продвигались все дальше и дальше, и временами меня охватывало чувство, похожее на страх. Я знал, что мне скоро предстоит пройти серьезное испытание, но не был уверен, что у меня хватит сил выйти из него достойно, как и подобает слуге такого господина. А мы по-прежнему шли вперед, и вот уже не осталось и следа от рощ Кенана. Мы брели по похожей на море бесконечной череде барханов, при свете солнца сверкавших так, что на них невозможно было смотреть, а ночью излучавших неведомо откуда взявшийся холод. В нашем стаде почти не осталось овец, а тех, что остались, нам пришлось бросить на произвол судьбы и продолжать свой путь, полагаясь на милость Единого.

Я заметил, что господин опять приуныл, хотя изо всех сил старался показать нам, что уверен в себе и что ведет его Единый, являвшийся ему то во сне, то наяву. Не смею рассуждать о Едином, но, как уже говорил, отношения с Ним моего господина всегда оставались для меня загадкой. Мне и сейчас кажется, что полученные тогда господином великие обещания легли на его душу тяжким грузом. Потому что это был груз надежды, но не веры. Господин сам говорил мне об этом в те редкие минуты, когда нам удавалось остаться вдвоем.

С тех пор как Нахор назвался Авилотом, он перестал быть прислужником Шари и старался всегда находиться рядом с господином. Но когда мы по узкой полоске земли наконец-то перебрались на земли Мицрама и собственными глазами увидели голубую реку Нахаль, окруженную черной плодородной землей, Авилот бесследно исчез – очевидно, отправился на поиски того самого жреца, рассказом об искусстве которого купил себе родство с господином.

В те дни, которые мы провели на берегу реки Нахаль, Шари опять стала очень неспокойной. Она била несчастных неуклюжих пастухов, пытавшихся услужить ей, и кричала на господина. Несколько раз в течение этих дней господин уходил побродить в одиночестве вдоль берега, заросшего папирусом и тростником. Даже я, верный слуга, не решался сопровождать моего господина, хотя не переставал тревожиться за его жизнь. Только звездам я могу теперь признаться: безусловно приняв Единого, я все же сомневался, что, повелев господину идти и ничего не бояться, Единый помнил о своем обещании. Сегодня бородатые дармоеды там, у костров, доказывают друг другу, что мудрость Единого как раз и проявляется в том, чтобы дать человеку возможность по-своему толковать Его веления. Может быть, и так. Я не мудрец, чтобы вступать в бессмысленные споры…

Нахор-Авилот появился на восходе солнца, когда господин проснулся и подошел к воде, чтобы напиться. Шари еще спала, а пастухи только-только развели костер, чтобы поджарить кусок вяленого мяса. Я поразился тому, насколько изменился Авилот. И дело не в том, что этот мошенник успел где-то раздобыть новую сомлу. Всегда несколько приниженный и одновременно наглый, он вдруг стал как будто другим человеком: вместо недавнего раба к господину подошел равный ему, и не по поддельному родству, а по праву. Картину портил только пот, обильно струившийся у него по щекам и шее, да еще глаза – беспокойные и непривычно тоскливые.

Авилот принес добрую весть: великий жрец готов принять господина с женой, но отправляться к нему нужно немедленно. Это недалеко, чуть выше по течению реки. Нетерпение, охватившее господина, казалось, передалось даже глупым пастухам, которые быстро затоптали костер и свернули шатры. Но Шари была необычно задумчива. Она потребовала, чтобы пастухи соорудили носилки и несли ее на руках, как это принято у жителей Мицрама.

Мне доводилось посещать храмы Бабеллы, которые славились своим величием во всем Междуречье. Но храм, к которому привел нас Авилот, не походил ни на один из них. Величина его превосходила все, что я мог бы себе представить. Огромные, в три человеческих роста, фигуры богов подавляли волю входящего. Я заметил, что господин тоже подпал под влияние этих вырезанных из неведомого камня фигур. От них исходила какая-то скрытая угроза; рядом с ними даже всевластие Единого казалось уже не таким очевидным. Наши несчастные пастухи, не знавшие никаких богов, испугались настолько, что отказались подойти к храму ближе, чем на сотню шагов. С недовольным видом Шари вылезла из носилок и испуганно разглядывала страшные фигуры. Ей, посвященной в тайны служения Иштар, была лучше других известна опасная магия здешних мест.

К счастью, нам не было нужды заходить в храм. Авилот с видом человека, которому здесь было оказано покровительство, повел нас вокруг, к задней части храма. Подошел к крохотной двери в стене и, чуть помедлив, постучал по камню бронзовым молотком, изображавшим раскрывшего пасть Себеса. За стеной раздался гул, калитка приоткрылась, и мы вошли в маленький выложенный диковинными разноцветными плитками дворик. С трех сторон его окружали каменные стены, а с четвертой находился вход в храм, к которому вели несколько ступеней из черного камня. На ступенях, лениво щуря на нас огромные глаза, сидел маленький зверек с короткой черно-белой шерстью, в котором я только мгновение спустя узнал обыкновенную кошку. Слишком уж все здесь было необычным, грозившим опасностью и даже смертью. Кошка пристально разглядывала нас и, кажется, была недовольна нашим появлением, которое нарушило ее покой.

Она надменно изогнулась и, как только двери храма приоткрылись, скользнула внутрь, в прохладную темноту. Вместо нее к нам вышел высокий бритый наголо