Останься со мной - Айобами Адебайо

— Но там столько красивых деревьев со сладкими плодами!

— Мама мне запрещает.

— Почему?

— Не знаю.

Дети стали над ней смеяться.

— Ты что же, ни разу не была в лесу?

— Нет.

— Ни разу в жизни?

— Нет.

Дети покатились со смеху.

— Она никогда не видела леса!

— Не видела.

— И оленей не видела?

— Нет.

— И ироко, царя деревьев?

— Нет.

— Значит, ты ничего в жизни не видела и ничего не знаешь, — сказали дети. — Пока, мы уходим в лес. Сначала мы пособираем хворост и наедимся сладких плодов, а потом пойдем на встречу с ироко, царем деревьев.

— Погодите, я тоже пойду, — передумала Апонбьепо. — Позвольте мне пойти с вами. Хочу посмотреть на царя деревьев.

Дети пошли в лес, и больше Апонбьепо никто не видел. Другие дети вернулись в деревню с хворостом. Они даже не заметили, что Апонбьепо среди них нет, пока Олуронби не вышла и не спросила: «Где моя дочь?» Обыскали всю деревню, но девочки нигде не было. Тогда Олуронби пошла на поиски в лес.

В лесу дерево ироко отказалось с ней разговаривать. Олуронби умоляла, но дерево молчало. Олуронби больше никогда не видела свою дочь, и с тех пор деревья с людьми не разговаривали.

Причины, которыми мы руководствуемся, не всегда совпадают с оценкой окружающих. Иногда мне кажется, детей рожают для того, чтобы оставить после себя кого-то, кто мог бы объяснить, кем мы были при жизни. Если Олуронби жила на самом деле, не думаю, что после исчезновения Апонбьепо у нее были другие дети. Будь у нее дети, они бы проследили, чтобы она не предстала такой жестокой в сказке, которую я слышала от мачех, чтобы ее запомнили иначе. Рассказывая сказки Оламиде, я надеялась, что однажды она поведает миру и мою историю.

18

Мать должна быть бдительной. Иметь желание и возможность просыпаться десять раз за ночь и кормить младенца. Несмотря на прерывистый сон, просыпаться наутро и сохранять ясность разума, чтобы сразу подметить неладное. Сознание матери не должно быть спутанным. Она должна слышать, что ребенок плачет громче или тише обычного, чувствовать, не поднялась ли у него температура. Мать не должна пропускать важные сигналы.

Я до сих пор убеждена, что пропустила важные сигналы.

После рождения Оламиды я решила, что буду кормить ее грудью минимум год. В утро, когда я пропустила важные сигналы, до года оставалось еще много времени; ей было пять месяцев. Тем утром я плохо выспалась: накануне ночью я просыпалась пять раз и кормила Оламиду. На рассвете приняла душ, искупала дочь, укачала и уложила в кроватку. Потом снова легла в кровать, надеясь проспать пару часов. Я не сомневалась, что скоро меня разбудит ее плач.

Я проснулась примерно в полпервого и с облегчением увидела, что Оламида все еще спит в кроватке. Я спустилась позавтракать и провела на кухне около получаса, а затем поднялась в комнату. Я думала, что к тому времени Оламида уже проснется; она не всегда плакала, когда просыпалась, иногда просто лежала в кроватке, агукала и сама себя развлекала.

Склонившись над кроваткой, я заметила, что Оламида как-то странно притихла. И лишь через минуту поняла, что она не дышит. Я подхватила ее и стала звать по имени. Встряхнула, потом попыталась послушать сердце. Продолжая кричать, я побежала вниз с ребенком на руках и принялась носиться по гостиной как ошпаренная в поисках ключей от машины. Я искала их несколько минут, но эти минуты казались годом. Проверив все столики и комоды и скинув с кресел подушки, я ненадолго замерла в центре комнаты, прижимая к груди обмякшее тельце ребенка.

Помню, как сняла трубку и позвонила в офис Акина. Я точно с ним говорила, но что сказала, не помню до сих пор. Я бросила трубку, вышла из дома, выбежала на улицу и поймала такси, которое и отвезло меня в больницу.

19

Когда я приехал, Йеджиде сидела в коридоре. Не на скамейке, а прямо на цементном полу. Я увидел ее еще с парковки. Сначала не узнал: она была босиком. По одному только этому признаку надо было сразу понять: случилось что-то очень плохое.

Я подошел к ней, сел на корточки, положил руку ей на плечо и помахал знакомой медсестре.

— Вставай, — сказал я. — С ней все будет в порядке. Что сказал врач?

Я решил, что Оламиду положили в больницу, что врачи уже выяснили, что с ней, и доложили об этом Йеджиде еще до моего приезда.

— Мы должны что-то заплатить? Йеджиде, прошу, встань. Не надо сидеть на полу. Расслабься, с ней все будет в порядке. Младенцы очень крепкие, так говорят. Ойя, вставай.

Она таращилась на меня широко раскрытыми глазами. Рот тоже был открыт.

— Йеджиде?

Она заморгала и сглотнула.

Я схватил ее за плечи и встряхнул; она явно была не в себе. Волосы растрепались; я положил руку ей на голову и пригладил ее кудри.

— А что случилось? Ты говорила с врачами?

— Оламиду увезли в морг.

Моя рука соскользнула с ее плеча, и я рухнул на колени.

— Что значит в морг? — выдохнул я.

— Прости меня, — проговорила Йеджиде и уронила голову на руки, словно боясь, что тоненькая шея не выдержит ее вес. — Прости меня, Акин. Это случилось быстро. Я проголодалась. Решила приготовить завтрак. Не знаю, как это произошло. Прости.

— Нет, — я был уверен, что просто неправильно ее понял. Оламида и морг в одном предложении — такого просто быть не могло. — Погоди, погоди. Успокойся. Оламида… где Оламида?

Она провела рукой по волосам, хлопнула себя по голове и развела руками.

— Ее унесли в морг, Акин. Сказали, что она умерла. Врачи сказали, что моя дочь умерла. Оламида умерла. Они сказали…

Я встал и протер глаза тыльной стороной ладони, потому что все вдруг поплыло. Отошел в сторону и остановился там, где уже не мог слышать ее голос, потом повернулся и посмотрел на нее. Она била себя по голове, но не плакала. Не кричала, просто била себя по груди, бедрам, лицу.

Не знаю, долго ли я стоял в том коридоре и смотрел на нее, пытаясь осмыслить, что после всего, что нам с Йеджиде пришлось пережить, пытаясь завести ребенка, мы вот так внезапно потеряли Оламиду. Я не думал, что мир может измениться так внезапно. По коридору ходили люди, стучали каблуки, кто-то разговаривал и проталкивался мимо меня. Но я чувствовал себя таким одиноким, будто за те десять секунд, что Йеджиде произнесла «Оламиду увезли