Ход до цугцванга - Саша Мельцер

– Что с тобой происходит? – заботливо спросила она. – Ты должен быть радостный от победы, а сам. Руденька, что-то болит?

Я мотнул головой.

– Может, в институте что-то случилось?

И я опять покачал головой. Мои пальцы сильнее впились в маленькую фарфоровую чашку, которая норовила лопнуть под таким давлением.

– Не выспался? Устал после перелета?

Сморщившись, я отвернулся от Иры. Тогда она не выдержала, со слабым грохотом поставила кружку на блюдце и потом крепко схватила меня за руку. Я чуть не выронил кусок «Красного бархата» прямо себе на колени.

– Ну, не молчи! – взмолилась она. – Солнышко, я же чувствую!

Я все-таки перевел на нее взгляд, и мои глаза повлажнели.

– Я проиграл турнир, – шепнул я. – Соврал отцу, чтобы он меня не убил. Когда он узнает, не представляю, что будет.

Ира ошарашенно молчала. Потом охнула, забрала у меня и блюдце, и чашку и крепко прижала к себе. Ее теплые пальцы ласково перебирали мои волосы, я чувствовал кожей головы их приятную шершавость от грубоватой ежедневной работы по дому. Привалившись головой к ее груди, я слышал стук сердца, и мое тоже билось, только куда испуганнее, как у загнанного в клетку кролика перед убоем.

– Мы постараемся сделать так, чтобы он не узнал, – шепнула она, поцеловав меня в макушку.

Ира пахла булочками и домом. Меня опять замутило, глаза закрывались сами собой. Усталость после бессонной ночи наваливалась бетонным пластом.

– Все равно узнает… Увидит рейтинги… Надо было сразу сказать, а я испугался. Теперь все будет только хуже. Я ни есть не могу, ни спать. Существую, как чертова функция.

– Успокойся, маленький, мы что-нибудь придумаем, – ласково пробормотала Ира, – придумаем.

– Я уже не маленький, – попытался я слабо улыбнуться.

Ира осторожно присела ко мне. Нам двоим было тесновато в кресле-коконе, но я подвинулся, и она все же уместилась рядом со мной. От ее дыхания сразу стало теплее, а Ирины объятия согревали лучше всякого пледа. Она просто держала меня за руку одной рукой, второй крепко обнимала за пояс, а я лежал головой на ее груди и почти проваливался в дрему.

– Для меня ты всегда будешь маленьким, – прошептала она. – Маленьким и любимым мальчиком.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, мой хороший, мы что-нибудь придумаем.

Она поцеловала меня в макушку и хотела уже отстраниться, но я вцепился в ее руку, взглядом умоляя не уходить. Ира осталась. Она снова протянула мне со столика блюдце с недоеденным тортом.

– Ты очень похудел за эту поездку, – честно сказала она. – Позавтракай, пожалуйста, а на обед я приготовлю твои любимые мидии под сыром, хочешь? У нас лежали замороженные.

Только ради Иры я впихнул в себя кусок торта. Желудок сразу отозвался тошнотой.

– Не готовь. Я поеду, развеюсь, – решил я, скидывая с ног плед.

– Только вернись до семи, – попросила она. – Отец обещал приехать к этому времени… Не будем его злить?

– Не будем, – согласился я.

Снова ездить за рулем оказалось непривычным: я не водил всего несколько недель, но навыки мои будто подзабылись. Я хуже реагировал на сигналы водителей, путался при перестроении и несколько раз проехал на красный. Машины мне сигналили, а на парковке я чуть не сцепился с одним водителем, которому едва не снес зеркало.

Я пошел в свое любимое место. Бросив машину на закрытой парковке у «Галереи», я пешком дошел до Таврического сада на Чернышевской. Здесь всегда гуляло немного народу, не было толкучки. В углу сада возвышался памятник Есенину – одному из немногих поэтов, известных мне из школьного курса литературы. В одиннадцатом классе я нечасто ходил на занятия – почти все время проводил на турнирах, но однажды одноклассница, читавшая его стихотворение, меня поразила.

Погрузившись в школьные воспоминания, я брел по тропинке, пиная попадавшиеся мне под ноги небольшие камушки. Уши я заткнул наушниками, и музыка била по барабанным перепонкам, отвлекая от всего роящегося внутри. Внезапно телефон пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении. Я как раз вновь проходил мимо памятника Сергею Александровичу и присел прямо на холодный низкий постамент. Скульптура теперь нависала надо мной.

«Ты как?» – написала мне Ульяна. Даже без смайлика.

«Живой, достаточно?»

«Ладно, Цербер, не агрессируй только. Как дома дела?»

«Не знаю, я в Таврическом саду». И отправил ей фотографию. Правда, вместо своего селфи – памятник.

«Никогда там не была. Любишь Есенина?»

«Знаю про „заметался пожар голубой“. Хочешь, расскажу при встрече?»

«Ха-ха-ха, знаешь наизусть?»

«Прочту с телефона».

«Выучишь – расскажешь! С телефона читать неинтересно. Может, приехать и составить тебе компанию?»

«Нет, – написал я, поразмыслив несколько минут. – Я уже ухожу».

Но я соврал. Около памятника я просидел почти час, пытаясь со своих назойливо жужжащих мыслей переключиться на рано прилетевших апрельских птиц. Было хорошо, но тревога все равно не унималась.

* * *

К семи я приехал в бар. Клубная музыка раздражала, и ударные ноты били по ушам так, словно хотели разорвать барабанные перепонки танцующих. Бар привлекал светящимися неоном полками, на которых стояли бутылки с дорогим алкоголем. Я сидел на барном стуле спиной к танцполу, но стоило только обернуться, и открывался прекрасный вид на девочек-зажигалок и дрыгающихся в такт парней.

Бармен прилежно обновлял мой бокал: сначала я пил джин, затем виски, а дальше потерял счет вылаканным порциям. Музыка грохотала все сильнее, а меня уже вело. Пальцами я вцепился в барную стойку, чтобы удержать тело в равновесии – было бы позорным завалиться прямо на пол. Осоловелым взглядом я изучал ассортимент бара, думая, что выбрать, но отчетливо понимал: еще пара бокалов – и я не смогу уйти на своих двоих.

– Слышь, – окликнул я бармена, – дай лимончика.

Стакан опять наполнился виски, и рядом возникла тарелка с нарезанными дольками лайма и лимона. Бармен услужливо подсунул терминал, и я оплатил все золотой карточкой, даже не заметив, что из кармана выпало несколько пятитысячных купюр. Подняв одну, я сунул бармену на чай и осклабился.

– И повтори джина.

Кто-то подошел со спины, и я обернулся. Коля возвышался надо мной Эйфелевой башней, а потом дал отмашку бармену, мол, ничего ему не надо. Я скривился от недовольства, и мой локоть словно сам по себе бортанул друга в живот.

Не маленький я. И чего он вечно лезет?

– Наливай! – приказал я бармену, а потом развернулся к Коле. – А ты – отвали.

Но друг не ушел. Его рука лежала на моем плече и крепко стискивала его через ткань свитера. Я залил в себя еще рюмку