Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

— Все учащиеся разбиты на черненьких и беленьких. В группах «А» чистенькие лица, а в группах «Б» какие-то заброшенные. Коллектив учителей не сплоченный, люди разные, как будто только думавшие о своем заработке, а не о школе.

— Полно судить с первого взгляда, — оборвала Дмитрия Серафима. — Ты о себе позаботься.

— А что?

— Стыдно на тебя посмотреть. Ходишь как нищий, заплатанный.

— Получу деньги, куплю чего-нибудь.

— Не чего-нибудь, а завести надо костюм, чтоб не оглядываться, не светится ли где.

Дмитрий с удивлением поглядев на Серафиму. Еще недавно таких речей не было.

— Нет, уж лучше я тебе куплю туфли, — попробовал выйти из спора Дмитрий.

Серафима отпарировала:

— Пора, милый. Я думала ты сам догадаешься. Неприлично на улицу показаться.

— Я думаю о работе. Будет работа, явится само собой остальное.

Серафима вынула из портмонэ узкую полоску бумаги — длинный список вещей, намеченных к приобретению. Дмитрий решил, что он будет отдавать деньги жене. Пусть распоряжается.

Как-то после занятий его зазвал к себе физик Ермолаев. По дороге разговорились.

— А вы, голубчик, не к месту попали, — заметил Ермолаев, когда они были уже в квартире.

— Почему?

— Не подходите вы к нам. Я сразу заметил. Мы учителя — люди тертые. Семинарию, бурсу прошли. Столетиями, так сказать, к служению отечеству подготовлялись, — игриво похохатывал Ермолаев.

— А вот и закусочка! — воскликнул он, завидя жену из кухни, несшую графинчик водки и закуску.

— Выпивахом?

— Нет, — ответил Дмитрий.

— Что вы, в нашем деле нельзя! Нервишки гулять будут. Хлопнешь из дедовского стаканчика — из полумерочки, закусишь солененьким, ну и забыл все эти формулы, законы и прочие творения от Архимеда до Эдиссона. — Ермолаев, блаженствуя, разливал водку и расставлял закуски.

Жена его — учительница первой ступени, улыбалась Дмитрию и приглашала сесть за стол. Улыбка этой женщины была просяще-страдальческой и Дмитрий не мог отказать ей и сел за стол вместе с Ермолаевым.

— Вот я и говорю своей жене. Приехал к нам сын земли, парень от самых черноземных недр. В комнату не войдет. Просит приведи. Ну будем знакомы, — Ермолаев протянул стопочку Дмитрию.

— А как вам наши порядочки понравились? — спросил Ермолаев.

— Школа, как школа, — увильнул от вопроса Дмитрий. — Подготовка еще плохая, от прошлых годов разрухи. Ну, а теперь — налаживается.

— Вот именно, — масляно улыбаясь, подтвердил Ермолаев. — Нельзя все сразу. Тише едешь — дальше будешь.

— Возьмем Синицына Васю — географа — работает с прошлого года. Сгорел в один год. Занятия с отстающими, общественная работа в деревне, в красных уголках на фабрике, спектакли… Ну и сгорел.

Дмитрий насторожился.

— Наш папаша — Хрисанф Игнатьевич знает дело. Раз парню охота себя показать — пожалуйста. Даст ему одну нагрузочку, другую. На родительском собрании или школьном совете Васе Синицыну похвальное слово. Вася старается, общественная работа школы лезет в высь: все довольны.

Ермолаев хмелел. Жена незаметно спрятала графинчик в буфет. Ермолаев запротестовал.

— Э, милая. Выпивахом, но не беззаконовахом. — И заставил жену налить еще по стопке.

Дмитрий молчал. Ермолаев крыл учителей, фабричных работников, общественников. Ругнул за крутой нрав Хрисанфа Игнатьевича, назвал подхалимом Евгения Ивановича, окрестил трусами и слюнтяями братьев Зайцевых, бросил скабрезность по адресу Луизы Карловны, причислил Розу Исаевну и Раису Павловну к шпионам Парыгина, и в заключение обозвал болваном Синицына.

— А теперь, женушка спать, спать! — потянулся Ермолаев и попрощался с Дмитрием.

4

Вечерами, по субботам учителя собирались в красном уголке при школе первой ступени. Дмитрий звал Серафиму, но она отказывалась: у нее не было хороших чулок. Дмитрий угрюмый пошел один. Эти субботы Ермолаев охарактеризовал так:

— Пирожные, танцы, лото и пиво.

В тесной комнате были почти все просвещенцы поселка. Дмитрий сел рядом с Синицыным. Начинался вечер обыкновенно чаепитием. Бойкая Любовь Ивановна разнесла по стакану чая и угощала специально заказанным в городе пирожным. Дмитрия поразил тот азарт, с которым все набрасывались на еду.

— Так всегда. Точно никогда не ели, — шепнул Синицын Дмитрию.

После чая начались игры. Человек десять засели за лото. Играли в шахматы и шашки. Иные уткнулись в газеты. Охотники плясать шли в зал. Загремел рояль и скоро понеслись пары танцующих.

Синицын маленький, тонкий, со старческим сухоньким лицом, придвинулся к Дмитрию.

— Ермолаев, хотя и сплетник и пьяница, — сосредоточенно говорил Синицын, — но умный парень, хитрец. В том, что я устал не велика беда.

— В чем же дело?

— В другом.

И, вдруг воодушевившись, заговорил быстро, напористо, как говорят о наболевшем, обдуманном до конца.

— Все молодое, сильное идет на производство. На фабрике творится новая жизнь. И странно на смену, на школу слишком мало обращают внимания. В школе едва заметен приток молодых, свежих сил. И вот среди просвещенцев духота, застой, рутина, обывательщина. Эти танцующие пары отпрыски епархиальных училищ, духовных семинарий, гимназий, люди, которые равнодушны ко всему, какое им дело до нового, да они и не понимают его. Это стало ясно мне еще в прошлом году.

Синицын криво улыбнулся.

— Я — крестьянский сынок. Не умею бороться — нет коллективистических навыков. И потом очень мало знаю, несмотря на то, что я окончил географический институт. Сельская школа, скороспелая подготовка в вуз и институт. Шесть-семь лет учебы и никакого воспитания.

От танцующих пар отделилась Любовь Ивановна и подошла к Дмитрию.

— Разрешите пригласить на вальс.

Дмитрий смеясь встал.

— К сожалению в городском училище меня не научили танцовать. Но, если вы согласитесь поучить, я с удовольствием.

И Дмитрий оставил Синицына, уткнувшегося в книгу.

— Раз, два, три, — командовала Любовь Ивановна, обняв Дмитрия и кружась с ним. Дмитрий неуклюже подвигался вперед.

— В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, — напевал учитель пения Герман Тарасович, несясь со своей дамой и обгоняя Дмитрия.

— Голова закружилась, — остановил Дмитрий Любовь Ивановну, — спасибо за науку. Еще один такой урок и я сделаюсь заправским кавалером.

Зайцев предложил Дмитрию сыграть партию в шахматы. Подвинув первую пешку, он сказал:

— И так, начинается учебный год. Я как будто и не отдыхал. Учительский труд — ужасная вещь. Вечно думаешь о программах, учениках. Поживете с наше узнаете. У меня вечно болят виски, — мигрень.

— Ваш ход, — прервал Дмитрий.

Зайцев потянулся за конем.

ГЛАВА II

1

Присмотревшись к школе Дмитрий понял, что Синицын был прав. Он будет здесь чужим, нежелательным свидетелем казенщины, рутины. Учителя приходили утром на работу и сразу расходились по домам, как только кончались уроки. Один лишь Хрисанф Игнатьевич жил при школе, — после занятий он надзирал за уборщицами, наводившими чистоту и блеск в классах. Школа занимала большое двухэтажное каменное здание. Светлые комнаты ее были