Учитель - Николай Аркадьевич Тощаков

Как-то после уроков Хрисанф Игнатьевич показывал Дмитрию школу. Его класс был полон склянок, приборов, реактивов. Хрисанф Игнатьевич любил и лелеял свой предмет. В каждой комнате стояли тщательно запертые шкафы, полные всякого школьного добра. Хрисанф Игнатьевич знал его наперечет. Распрощался в тот раз Парыгин с Дмитрием мягко, обещая помощь советом, просил не смущаться отдельными промахами, работать трудолюбиво, с любовью к делу.

— Вы только начинаете педагогическую деятельность, а она так сложна, — говорил Хрисанф Игнатьевич, пожимая руку Дмитрию. — Будете ошибаться, не волнуйтесь, обдумайте как следует и снова принимайтесь за дело.

Но все же, несмотря на кажущуюся приветливость, Дмитрий улавливал в глазах Парыгина холодные, злые огоньки.

Недели через две после начала занятий Хрисанф Игнатьевич обходил классы. Ермолаев шутил:

— Се грядет царь…

Луиза Карловна нервничала. У нее на уроках особенно шумно вели себя ребята.

— Почему же когда я вошел в класс, стало тихо?

— Вас боятся, — смущенно ответила Луиза Карловна.

Парыгин насупил брови.

— Я умею вести себя со школьниками. Вам следует поучиться.

Луиза Карловна не нашлась, что ответить и замолчала. Никто из учителей не поддержал ее.

Из класса обществоведа Бирюкова Хрисанф Игнатьевич пришел возмущенный. Он шумел, не стесняясь преподавателей.

— Вы партиец, а ребята у вас не знают в чем отличие Второго Интернационала от Третьего. Это безобразие. Надо, дорогой товарищ, подготовляться к урокам тщательно.

— Позвольте Хрисанф Игнатьевич, — останавливал безуспешно Парыгина Бирюков. — Вы просто спросили отстающего ученика.

Парыгин не унимался:

— Молодой человек! Не имея достаточно опыта в педагогике, опасно брать на себя такое ответственное занятие — учить массы.

— Я также отвечаю за работу, как и вы, — защищался Бирюков.

— С меня не спросят кто учил, а чему научили, — оборвал Хрисанф Игнатьевич. — Я знаю каждого ученика своей школы. Зубарев, которого я спросил, отлично идет по химии, естествоведению, это развитой мальчик, и вдруг по обществоведению он отстающий, на что это похоже?

Бирюков мялся, краснел и оглядывался на преподавателей. Евгений Иванович хихикал. Роза Исаевна печально глядела на обществоведа, Раиса Павловна снисходительно улыбалась: у нее на уроках рукоделия обстояло все благополучно. Бирюков неожиданно вспыхнул и, хлопнув дверью, прокричал:

— Я хоть и молод и может быть глуп и не знаю ни черта в педагогике, но я твердо уверен в том, что все вы здесь не стоите и руки рабочего парня.

В учительской опешили от такой выходки Бирюкова. Хрисанф Игнатьевич хранил невозмутимое спокойствие.

— Ну и чудак! — соболезнующе произнес Иннокентий Фомич.

— Хи-хи-хи, — засмеялся Татьянин.

— В райкоме дадут взбучку за срыв занятий, — важно сказал Парыгин и, оглянувшись на Синицына и Дмитрия, добавил:

— Молодые учителя должны терпеливо учиться работать. Нет ничего глупее, как обидеться и хлопнуть дверью.

— Совершенно справедливо, — поддакнул Ермолаев. — Помните бывало в реальном накричит директор. Ай, ай… Стоишь руки по швам, ни слова в ответ.

Учителя учтиво кивали головами и вслед за Ермолаевым вспоминали о «добром старом времени», когда программы не менялись каждый год и авторитет учителя стоял высоко. Дмитрий слушал и не верил своим ушам. Это в советской школе на десятом году революции! Наклонив голову, чтобы не показать заблестевшие глаза, он хмуро проговорил:

— Что же вы, вспоминая, как о потерянной обетованной земле гимназию и реальное, пошли работать в советскую вторую ступень? Ушли бы из школы и все.

Хрисанф Игнатьевич насторожился. Он оскалил зубы, улыбнулся, расправил усы и стал похож на кота, остановившегося перед добычей, которая все равно не уйдет от него.

— Вы не понимаете, Дмитрий Васильевич. И Алексей Михайлович и Иннокентий Фомич вспоминают только достоинства в постановке дела старой школы. В этом вся суть. Наша советская школа еще молода. Недостатков много, опыта мало.

— Конечно, — сухо согласился Дмитрий.

Прозвенел звонок. Учителя встали. Синицын, идя с Дмитрием к классам, говорил:

— В прошлом году Хрисанф Игнатьевич насел на меня, побывав на моих уроках. Вам тоже предстоит выдержать с ним бой.

— Что ж, выдержу, — сказал Дмитрий.

— Это его метод борьбы с молодежью, — с дрожью в голосе добавил Синицын.

— Так надо бороться, кричать, доказывать. Если понадобится — выбросить его вон.

Василий Алексеевич махнул рукой.

— Пробовал. Кричал, доказывал. И ни у кого не нашел поддержки.

— Надо начинать сначала.

— Снова? Нет, Дмитрий Васильевич, я устал, — Синицын повернул к своей аудитории.

На другой день пришел Бирюков. У него был вид побитого щенка.

— Как дела, Иван Степанович? — насмешливо спросил Ермолаев.

— Парыгин был в райкоме, — хмуро ответил Бирюков.

Вошедший Хрисанф Игнатьевич спокойно поздоровался с Бирюковым.

— Вы извините меня за резкость, когда я указывал вам на недостатки работы, но право же и вы выкинули мальчишескую выходку, Иван Степанович. — Парыгин отечески похлопал по плечу Бирюкова.

2

За месяц до годовщины Октября Хрисанф Игнатьевич предложил:

— Надо устроить два вечера для младших и старших групп. Вы подготовите пьесу, Евгений Иванович, — обратился он к Татьянину.

— Все будет сделано, — с благоговением ответил тот.

— Пьесу выбрать поможет вам Викентий Фомич. — Викентий Фомич подобострастно кивнул головой.

— Нарисуйте плакаты, украсьте сцену и зал.

— Для здания я думаю приспособить прошлогоднюю конструкцию, — добавил Евгений Иванович.

Раиса Павловна обещала вышить к десятой годовщине новое знамя. Когда Парыгин предложил Татьянину сделать рисунок для знамени, педагог неожиданно для Дмитрия потребовал плату за проект. Парыгин с достоинством ответил:

— Наша школа достаточно богата, и вы великолепно знаете, Евгений Иванович, что комсод заплатит.

Дмитрий узнал, что Татьянин — единственный художник в районе — каждый год перед революционными праздниками дерет с учреждений огромные суммы за плакаты, портреты вождей и конструкции, так называл он крашеные переплеты из брусков и фанеры, с вырезанными или написанными на дереве соответствующими дню лозунгами. До революции Татьянин подрабатывал в церквах, рисуя лики святителей.

— Вы вот на защите, так сказать, стояли. Были красноармейцем, — философствовал Ермолаев. — Различаете вы старое от нового? К услугам все что угодно от вина до конфет, а в карманах у людей по разному. — И Ермолаев разводил в недоумении руками.

— У нас восстановительный период. Мы крепкими шагами идем к социализму, — ответил Дмитрий. — Придет время.

— Дождетесь? — ухмыльнулся Ермолаев.

В разговор вмешался Иннокентий Фомич.

— Я давно думаю… — Ну для чего была сделана вся эта встряска?

— Довольно, — оборвал Хрисанф Игнатьевич, уставившись на учителей круглыми глазами, точно у филина. И непонятно было — не то он смеется, не то серьезен.

Дмитрия покоробило, но он промолчал.

В этот же день Татьянин выбрал с Зайцевым пьесу и оповестил членов драмкружка о предстоящей репетиции.

На другой день в коридоре