Дом ярости - Эвелио Росеро

— Благослови тебя Господь, У, — произнес дядя Хесус, одним прыжком перемахнув через ограду сада.

Марино Охеда — постовой на улице, где расположен особняк семейства Кайседо. В этом роскошном жилом районе соседи за собственные деньги нанимают для охраны улиц постового; на углах установлены будки, тесные металлические конструкции, спать в которых можно исключительно стоя; в них дрожат от холода постовые, подкрепляясь кофейком из термоса, чтобы с новыми силами вести наблюдение, меряя улицу шагами из конца в конец ночью и днем, пока не закончится смена. Охеда дежурил в дневную смену, хотя, будь его воля, предпочел бы ночную. Это был дюжий парень индейских кровей с ласковым взглядом, прибывший в выстуженную Боготу из своей родной деревеньки у самого моря; постовым он прослужил меньше месяца, так что еще не был знаком с дядюшкой Хесусом, тот вызвал у стража порядка подозрение, едва появившись на углу. Охеда следовал за ним на расстоянии, скрываясь за стволами деревьев, и из своего укрытия наблюдал за беседой этого человека с младшей дочерью магистрата; он их видел, но не слышал, а потому пришел к выводу, что девушка просто отделалась от нищего; и когда на его глазах этот попрошайка перемахнул, как кролик, через ограду сада и направился прямиком к задней двери дома, постовой поспешил за ним — догнать и выяснить, что происходит. За это ему, собственно, деньги платят.

Но поводом для его вмешательства послужило не только это: с первого дня своего появления на посту парень положил глаз на служанку из дома магистрата. Такое с Марино Охедой случалось не в первый раз. Развеселый рубаха-парень с хорошо подвешенным языком за три года службы постовым в разных районах Боготы клал глаз уже три раза, и всегда с одним и тем же результатом — от него родилось три ребенка, которых Марино Охеда ни за что не собирался признавать, потому как, во-первых, это вовсе не его проблема, думал он, а во-вторых, даже будь это его проблемой, он бы все равно ничего не мог поделать: и сам перебивается с хлеба на воду. Теперь же он начинал новую интрижку, распалившую его как никогда, потому что еще ни разу в жизни не попадалось на его пути столь прекрасной собой девушки, говорил он себе, как Ирис Сармьенто, девочка на побегушках в семье Кайседо, светленькая и низенькая, но с роскошными бедрами и широко распахнутыми, словно от испуга, синими глазами. Ему уже удалось разок-другой перекинуться с ней словечком, когда она выходила из дома с поручениями. Ирис Сармьенто, судя по всему, также льстил интерес постового. У нее, ровесницы семнадцатилетней Уриэлы, никогда в жизни не было ни первой любви, ни парня, и Марино Охеда навевал на нее разные грезы.

Охеда в несколько прыжков догнал Хесуса в саду, когда тот стоял перед закрытой дверью, и задал ему вопросы: кто он, куда направляется и с какой целью?

— А какое тебе до этого дело, бычья жила? — повернул тот к парню голову с остроконечными ушами, бросаясь в битву. — Ты понятия не имеешь, кто я такой, вошь подрейтузная; уж не возомнил ли ты, что напугаешь меня своим жалким ружьишком; да ты еще щенком-сосунком был, когда я уже лаял; да я кумекаю в жизни куда лучше, чем твои бабка с дедкой; высечь бы тебя; из какой, интересно, помойки ты вылез, свинья ты эдакая, а? Дубина ты стоеросовая, дерьмо раздерьмовое, катись отсюда подальше и побыстрее, если дорога тебе твоя работенка цепного пса.

От неожиданности у Марино Охеды отвисла челюсть. Подобного потока столь тщательно отобранной лексики слышать ему не приходилось уже довольно давно, ровно с тех пор, когда он был вынужден провести год в тюрьме города Риоача за кражу жареного цыпленка. Двое мужчин продолжали мериться взглядами, когда дверь распахнулась и на пороге показалась Уриэла.

— Все в порядке, Марино. Это мой дядя Хесус.

Дядюшка Хесус склонился перед ней в глубочайшем поклоне безмерной благодарности, после чего поднес руку Уриэлы к губам. Девушка, покрывшись мурашками, как от мороза, отняла у него руку: ей вспомнился тот случай, когда в загородном поместье она случайно прикоснулась к лягушачьей коже, влажной, гладкой и холодной как лед. Из-за спины Уриэлы нетерпеливо выглядывала Ирис. В руках у нее был поднос с чашкой какао и порцией тамалес сантаференьос, предназначенных Марино: по сложившейся традиции семейства из домов улицы по очереди угощали постового. Дядюшка Хесус фыркнул; он в последний раз обвел стража порядка взглядом оскорбленного достоинства и вошел за Уриэлой в дом.

Ирис и Марино остались одни, не веря в свалившееся на них счастье.

3

В кухне невероятных размеров собралась не только испокон веков работавшая в доме прислуга — донья Хуана, извечная кухарка, садовник Лусио, а также разменявший седьмой десяток Самбранито, шофер, электрик и сантехник в одном лице, — но и целая армия поваров и поварят, нанятая для обслуживания гостей, которые в этот день, по словам Хуаны, сначала приберут дом к рукам, а потом разнесут по щепочкам. Горничные и официанты, все как один в форменной одежде, без конца сновали туда-сюда. Дядюшка Хесус был поражен: гляди-ка, ну и праздничек, дым коромыслом, вечеринка из тех, что могут обернуться чем угодно, от рая до ада. Челюсть его отвисла от изумления, и он забеспокоился, задавшись вопросом: не старческая ли слабость его неожиданно одолела? Нужно срочно собраться и действовать по обстоятельствам, подумал он.

Прислуга встретила его молчанием, что было ему только на руку, как и, в еще большей степени, краткое представление Уриэлы:

— Мой дядя Хесус.

— Приветствую в этом доме всех преуспевающих и не покладающих рук, — твердым голосом вдохновенно произнес дядюшка Хесус. — Доброго дня вам, барышни; красота, как и прежде, прекраснее в юных девах, в неустанных трудах пребывающих; запах чеснока и лук на ваших ручках — самый соблазнительный аромат. Благословенные в чадах да будут благословенны. Доброго дня вам, молодые люди, брызжущие энергией юноши; уважайте юных дев, не жалейте сил, чтобы услужить тем, кто служит, любите их ангельской любовью; не будьте вероломны, не преследуйте их жгучими взглядами, каковые хуже укуса; ухаживайте за ними с уважением, и пусть благословит вас Господь, на что мы все и надеемся. И доброго дня имеющимся здесь редким старикам, к каковым принадлежу и я, а они, как я погляжу, работают за троих и даже за шестерых; доброго дня вам, многоопытные повара, потеющие пуще своих котлов, чародеи мяса