Дом ярости - Эвелио Росеро

и молока, отнюдь не теряющие волшебной силы по причине возраста; я есмь Хесус Долорес Сантакрус, бухгалтер по профессии, родной брат сеньоры Альмы Росы де лос Анхелес, светила и сердца этого семейства; доброго дня вам, пролетарии всех стран. Соединяйтесь!

Ошеломленное молчание присутствующих было нарушено ответным хором пожеланий здравствовать, однако никто так и не решился вернуться к прерванным занятиям: новоявленный казался пришедшим из другого мира. Такое приветствие изумило даже Уриэлу. Однако ей удалось взять себя в руки:

— Похлебку, завтрак и все, что ни попросит дядя Хесус; считайте его первым из прибывших гостей.

— Благодарю, Уриэлита. Это самые великодушные слова, которые когда-либо довелось мне услышать.

С невозмутимой серьезностью, будто желудок его не терзал голод и словно заставляя себя упрашивать, дядюшка Хесус уселся во главе длинного пустого стола, окруженного небольшими столиками, уставленными тарелками, чашками, бокалами и ломящимися от фруктов, дичи и хамона. «Да тут еды на сто лет наготовлено», — в восхищении подумал он. В этот миг дядюшка наконец обнаружил, что на противоположном конце стола маячит кто-то еще, похожий на мрачное привидение. Это был садовник с ополовиненной чашкой кофе, дон Лусио Росас, мужчина на шестом десятке, как и Хесус, с такой же, как у Хесуса, отвисшей челюстью, с тем же изумлением в глазах — точнее, в одном глазу, потому что левый глаз у садовника был скрыт черной повязкой.

Дядюшке Хесусу, судя по всему, не понравился этот незнакомец, украдкой наблюдавший за ним своим единственным глазом; тот с ним не поздоровался, даже легким кивком не удостоил. «Какой неприятный тип», — подумала задетая таким пренебрежением Уриэла.

Прислуга вернулась к прерванным делам, люди снова засуетились и забегали туда-сюда — осторожно, на цыпочках, бесшумно.

— Отлично, — вновь обездвижил их громовой голос Хесуса. Слуги навострили уши. — Сесть за один стол с незнакомцем, хромым на правую ногу и кривым на левый глаз, — счастливая примета.

Уриэла не смогла удержаться от смеха.

— Дядя, — шепнула она, — держите себя в руках. Ешьте и уходите, и — вот, возьмите. — Она сунула ему в руку конверт с деньгами.

— Посиди со мной, У, — выдохнул дядюшка Хесус, жестом фокусника пряча в карман конверт. — Одинокая трапеза — недоброе дело. Кто один принимает пищу, один и помрет. А утолить голод в компании хромого и одноглазого незнакомца — все равно что дважды поесть в одиночестве.

Уриэла недоверчиво покачала головой, но все же покорно опустилась на стул рядом с дядюшкой. В эту секунду она подумала, что никогда в жизни ей не выпадала возможность толком поговорить с ним, за исключением, пожалуй, той краткой одиссеи на «Национальное радио» сто лет назад, когда ее, десятилетнюю пигалицу, дядя водил на детский конкурс «Зайка-всезнайка». Теперь дядя сделался каким-то странствующим нищим, приходил к ним раз в месяц, беседовал за закрытыми дверями с матерью, а потом покидал дом. Кто он, этот дядюшка Хесус? Зачем он задирает кого ни попадя своими речами? Лусио вовсе не хромает на правую ногу, хотя он и правда крив на левый глаз, носит эту повязку…

Лусио Росас, который не только был хорошим садовником, но и обладал чувством собственного достоинства, не замедлил это подтвердить.

— Сеньор, — начал он, едва сдерживаясь, — я без малого двадцать лет служу в этой семье садовником. Живу в поместье Мельгар. Сеньора Альма поручила мне украсить дом к празднику розами и туберозами. Вот почему я сегодня здесь, сеньор. И я действительно одноглазый. Но не хромой.

— Да не в этом дело, — отозвался Хесус. — Я вовсе не хотел вас обидеть, просто к слову пришлось. — И он медленным взглядом обвел кухню. — Как мог лишиться глаза человек, работа которого — ковыряться в земле?

Воцарилась мертвая тишина. Сам вопрос, его абсурдность да и то, как именно он был задан, ошеломили всех и опечалили Уриэлу.

Садовник не ожидал подобных расспросов, но набрался мужества и продолжил:

— Не что иное, как моя работа лишила меня глаза, сеньор. Это случилось лет десять назад, когда я в первый раз взялся за механическую газонокосилку. В глаз попал камушек. Предательский камушек, сеньор, запрятанный в траве. Он и выбил мне глаз. Вот так лишился глаза человек, который ковыряется в земле.

Ответ этот удовлетворил любопытство официантов, перекинувшихся быстрыми взглядами. Некоторые улыбнулись, что не укрылось от внимания Хесуса.

— Нет, — заявил он. — Вы должны были заплатить по счетам. И вы это сделали. Отдали долг глазом. Это — судьба.

На сей раз рот разинул садовник, не веря своим ушам; он смотрел на говорившего и думал, что видит перед собой ничтожество, какое-то ядовитое насекомое:

— Не будь у меня такого почтения к магистрату Кайседо и его супруге, крестным моего сына, давшим мне работу и жилье в своем поместье, и не находись здесь сеньорита Уриэла, я бы…

— Вы бы? — подбодрил его Хесус, но сразу же забыл о прозвучавшей угрозе. — Слушайте все! Хватит надрываться. Нужно ведь и мозгами шевелить хотя бы иногда. Когда вкалываешь, как вы, думать невозможно. А чего это вы зеваете? — вдруг спросил он, переведя взгляд на главную повариху Хуану, давно работавшую в доме Хуану Колиму, которая остановилась на минутку послушать, уперев руки в боки. — При зевке душа вылетает, донья Хуана, так что прикрывайте рот, когда зеваете; а если уж не прикрыли, так хватайте свою душу двумя пальчиками, кладите ее в рот и скорее глотайте, а то так и без души можно остаться.

Рот поварихи открылся не чтобы зевнуть, а чтобы поглубже вдохнуть. Хесуса она знала. Этого человека — если в двух словах — она терпеть не могла. Но заставила себя улыбнуться. Садовник Лусио допил свой кофе. Не говоря ни слова, он вышел из кухни и отправился в зимний сад — удалился в крытую оранжерею, служившую ему убежищем.

Дядюшка Хесус не улыбался.

— Дядюшка, — заговорила Уриэла. — Вы что, и есть не будете?

Но горничная уже ставила перед Хесусом горшочек с похлебкой.

— Помни, я не голоден, — еле слышно ответил он. А потом, уже для всех, провозгласил: — Хорошо, раз уж ты так настаиваешь, не могу тебя не уважить.

Трясущимися руками он поднял горшочек и без лишних церемоний под изумленными взорами прислуги стал вливать в себя его содержимое. Похлебка поглощалась с жадностью преступника, осужденного умереть голодной смертью.

«С ума сошел, — подумала Уриэла, — он же обожжется».

От похлебки поднимался пар, она ручьями сбегала из уголков рта, стекала по шее. Осушив горшочек, он схватил со дна куриную ножку и в мгновение ока дочиста ее обглодал. И, не отрывая глаз от потолка, или