Часы деревянные с боем - Борис Николаевич Климычев

— Осенку точишь? — спрашивает отец Бынина.

— Угу! — не оборачиваясь, отвечает тот.

Леня заталкивает в печку последнюю чурочку, моет руки.

— Николай Николаевич! Штаневичу опять два обратника принесли, его еще нет, так я принял,— сообщает мастер Исай Богохвалов.

— Вот, Петро, — говорит дяде Пете отец,— учись сразу работать без обратников.

Обратник — это когда клиент отремонтированные часы обратно несет — встали. Переделывать надо бесплатно, доверие к мастерской теряется. У моего отца обратников не бывает. Он делает надолго. Однажды отец учудил: выписал клиенту гарантию на сто лет. Уже лет двадцать, говорят, прошло — часы идут. Мастера спрашивают, что, мол, Николай Николаевич, делать будешь, если часы пройдут, скажем, лет пятьдесят и встанут? А он отвечает: через пятьдесят лет или он, или клиент, кто-нибудь из них обязательно умрет.

Отец дает дяде Пете в чистку большие карманные часы, показывает, как пользоваться отвертками, корнцангами. Подбадривает: мол, в часах всего пять колес. Начинающим всегда так говорят, чтобы не пугались. Колес и правда пять, но, кто не пробовал, пусть попытается их в гнезда вставить и концы не сломать. Концы-то тоньше человеческого волоса! А кроме колес в часах еще много шестеренок и всякой всячины.

Я сажусь рядом с дядей и прошу себе какую-нибудь работу. Карманные часы меня отец давно чистить научил, а про будильники и ходики и говорить нечего. Дядя Петя недовольно морщится, разбирая часы «Павел Буре». Я знаю, что он обязательно колесо или винт потеряет. Мне почему-то даже хочется этого.

К приемному окошечку уже подходят клиенты. Сегодня выходной, но только не у часовщиков, у них по выходным самая работа. Слово «клиент» я услышал, когда еще под стол пешком ходил, мне казалось, что клиент — это тот, кого приклеивают. Мастерам хорошо, когда клиентов много: заработки увеличиваются. А чтобы клиентов много было, нужно быстро и вежливо обслуживать, давать часам точный ход.

В мастерской на валу вращается круглая щетка, ею чистят корпуса часов, затем шлифуют на кожаном круге изобретенной отцом пастой. Циферблат моют теплой мыльной водой и нашатырным спиртом, ваткой, а потом уж пальцами не берут, прихватывают папиросной бумагой. Стекло протирают фланелькой, а затем замшей до блеска. На часах ставят точное время, подают их клиенту, тоже прихватив папиросной бумагой. Если человек раньше не чувствовал, что часы — прибор, требующий бережного отношения, то теперь почувствует. Он свои часы узнать не может. После этого он только в эту мастерскую идет да еще другим про нее расскажет.

Дядя Петя кряхтит, сопит, нервничает. Трудно с непривычки. У нас и мать часы умеет чистить, а дядя даже разобрать механизм не может. А тут еще по мастерской перезвон пошел. Одно дело, когда один будильник зазвенел, здесь же сотни часов: с боем, настенных, напольных, настольных — любых. Некоторые не только часы, но и четверти часа отбивают, будильники на разные голоса заливаются, музыкальные часы наигрывать начали, прямо — оркестр. Мастера и внимания не обращают: привыкли. Только Леня Зубаркин голову склонил, прислушивается:

— Английским надо бы молоточек подрегулировать, мелодии настоящей нет.

— Стрелочку вам? Сейчас будет! — говорит отец клиенту.— Бынин! Сделайте гражданину стрелку!

Бынин поворачивается на вертящемся табурете, берет часы, моментально высвобождает механизм из корпуса, ставит на нитбанк, ударяет сверху пуансоном, вновь заключив механизм в корпус, прокручивает стрелки, убеждается, что они ни за стекло, ни за циферблат, ни друг за друга не задевают, и передает часы отцу, тот — клиенту. Ремонт произведен при заказчике, квитанцию не выписывают, отец смахивает рублевку в ящик. Я знаю: к полудню там наберется столько, что хватит всем на обед. Этот ящик так и называют — обеденный.

Дядя Петя чистит щеточкой платы механизма, морщится от запаха авиационного бензина. Это что! Когда бензина не было, эфиром чистили, от него спать хочется.

— Хватит, наверно? — с надеждой спрашивает дядя Петя. Бынин берет у него из рук платы, проводит по ним уголком белоснежного носового платка, уголок темнеет:

— Не телегу чистите, молодой человек!

Дядя Петя пристально, словно удав, смотрит на Бынина, но все же вновь берет щетку и с остервенением трет ею плату. Я вижу, он с трудом удерживается от того, чтобы не трахнуть механизм об пол. У меня тоже такое бывало, но я отца боюсь. А дядя почему боится? Он ведь человек необычайной храбрости.

Вычищенные детали кладут на стекло и покрывают колпаком, чтобы пыль не садилась. Ходу часов может помешать и невидимая глазу пылинка.

Вновь затрезвонили, заиграли часы. Отец вешает на дверь табличку: «Закрыто на обед». Леня Зубаркин с огромной хозяйственной сумкой отправляется в гастроном.

— Одна нога здесь, другая — там! — кричит вслед отец.

А Леня впрямь скороход: не успели мы руки помыть, он уже стучится, ставит сумку к ногам отца:

— Вот, Николай Николаевич!

Отец вынимает из сумки кольца колбасы, сыр и несколько бутылок пива. Для меня припасен лимонад. Дядя Петя, я вижу, повеселел. Он вытягивает из кожаного футляра сверкающий финский ножик и режет колбасу — быстро, красиво, ровными тонкими кружочками, наискосок. Бутылки распечатывает одним ловким хлопком. Да, тут он мастер первой руки!

— А стаканы где у вас, люмпены?

Сразу видно — не часовщик, мастера всегда пьют пиво из колпаков, которыми