Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя - Ольга Риви

Я слушала, боясь перебить. Миша никогда не любил говорить о прошлом. Для него жизнь делилась на «до» льда и «после». Хоть этот эпизод был уже «после», всё равно молчал.

— Я тогда ему говорю: «Михаил Александрович, так вы теперь хозяин! Садитесь в кресло, командуйте». А он посмотрел на меня так, что мне захотелось под стол залезть, и говорит: «Нет, будешь ты директором. Свети лицом, подписывай бумажки, кланяйся комиссиям. А я буду… функционировать. Я уже на руководил, больше не хочу рисковать людьми».

— Человек-функция, — прошептала я.

— Именно, — кивнул Пал Палыч, водружая очки обратно на нос. — Он взял на себя всё, что нужно делать руками и головой, но так, чтобы никто не видел. Трубы, проводка, поставщики, ездил и со всеми договаривался, добился финансирования… Миша решал проблемы тихо, как тень. Ему нравилось быть никем. Простым завхозом, которого можно не замечать.

Директор подался вперёд, понизив голос до шёпота:

— Но сейчас… Я боюсь, Марина Владимировна. Не Лену я боюсь. Я Мишу боюсь.

Я удивлённо вскинула брови.

— Мишу? Нашего Таёжного медвежонка, который паукам имена даёт?

— Вы не видели его тогда, — Пал Палыч зябко поёжился. — Когда он понял, что наука для него закрыта. Он не кричал и не пил. Он просто работал. Сутками. Валил лес, таскал камни, ломал стены кувалдой. В нём столько силы нерастраченной, столько злости на судьбу было… Он её запер внутри, как бетонный саркофаг в Чернобыле. А Клюев сначала расшатал этот саркофаг, а теперь Лена приехала с отбойным молотком.

Он посмотрел на меня с мольбой:

— Если Миша сорвётся… Если он решит воевать с ней по-настоящему… Щепки полетят, Марина Владимировна. И до Москвы долетят, и нас с вами зашибёт. Он же если начнёт рубить, то не остановится. Он либо себя уничтожит, либо всё вокруг.

Я представила Мишу, каким видела всего полчаса назад. Спокойного, ироничного, но с глазами, в которых плескалась ледяная ярость.

— Ну, Пал Палыч, — сказала я, поднимаясь и расправляя несуществующую складку на юбке. — Тогда у него не было меня. А я, знаете ли, отличный мотиватор. Как-нибудь его успокою.

Я подошла к директору и положила руку ему на плечо. Пиджак у него пах выпечкой. Наверное, опять у тёти Вали на кухне пирожками утешался.

— Я его не для того приручала, чтобы он сейчас всё разнёс. У меня методы проверенные, где пряником, а где и сковородкой могу аргументировать.

Пал Палыч слабо улыбнулся, вставая.

— Вы сильная женщина, Марина Владимировна. «Стальная леди», как вас Люся называет. Может, и удержите. Только… Лена ведь знает, куда бить. Она его прошлое. А с прошлым воевать труднее всего.

Он ушёл, снова тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась стоять посреди номера, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Пал Палыч был трусом, да. Но дураком он не был.

Мне вдруг стало невыносимо душно в этом «Люксе» с запахом старого ковра и чужих страхов. Я подошла к балконной двери. Она поддалась с трудом, осыпав меня хлопьями облупившейся белой краски. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая щёки. Карельская ночь была чернильно-синей. Снег во дворе искрился под светом единственного фонаря. Вид был сказочным.

Я обхватила себя руками, жалея, что выскочила в одной блузке. Но уходить не хотелось. Я всматривалась в тёмную кромку леса, окружавшего санаторий плотным кольцом. Где-то там сейчас бродил Миша. После слов директора мне стало не по себе.

Интересно, что сейчас делал Михаил? Пинал сугробы? Орал на луну? Или просто стоял, прижавшись лбом к шершавой коре сосны, и пытался остудить тот пожар, который устроила в его душе бывшая жена?

Я знала этот его «режим автопилота». Пал Палыч был прав. Миша сейчас перебирал в голове варианты. Не как завхоз, а как учёный. Анализировал данные. С одной стороны, бывшая жена, рейдерский захват, угроза уничтожения санатория и всего, что ему было дорого. С другой я, директор, персонал. А цель была простой, нейтрализовать угрозу.

Вдруг на границе света и тени, там, где начиналась тропинка к лесу, что-то шевельнулось. Я прищурилась. Из темноты выплыла огромная, разлапистая тень. Сначала мне показалось, что это лось, они тут бродили так же свободно, как хипстеры по Патриаршим. Но потом тень обрела очертания. Это был Миша.

Он шёл тяжёлой, размеренной походкой. Но самое странное было не в том, как он шёл, а в том, что он нёс.

На его правом плече лежала огромная, метра три в длину, сухая ель. Корневище, все в земле и снегу, волочилось сзади, оставляя глубокую борозду.

Он тащил эту махину так, словно это была вязанка хвороста.

— Господи, Миша… — выдохнула я, чувствуя смесь изумления и страха.

Это было его успокоительное. Кто-то пьёт валерьянку, кто-то бьёт посуду. Михаил Александрович Лебедев выкорчёвывает деревья голыми руками. Чёрный юмор ситуации заключался в том, что дров у нас было завались, целый сарай. Но ему, видимо, нужно было именно это дерево.

Он дошёл до освещённого пятачка перед входом и остановился. Сбросил ель с плеча. Глухой удар о промёрзшую землю разнёсся в тишине. Миша выпрямился, хрустнул шеей и отряхнул перчатки.

И тут дверь главного корпуса открылась. На крыльцо вышла Елена Викторовна.

Сверху мне было видно всё, как в театре с царской ложи. Она была в накинутой на плечи шубе, разумеется, такой длины, что ею можно было укрыть небольшую деревню. В руке дымилась тонкая сигарета.

Она замерла на верхней ступеньке, увидев Мишу с деревом.

Они стояли друг напротив друга. С одной стороны, лощёная бизнес-леди, пахнущая деньгами и властью. С другой взъерошенный мужик в простой куртке, от которого шёл пар, и рядом с которым валялась трёхметровая ель.

Немая сцена.

Я не слышала, что они говорили. Но я видела позу Лены. Она сделала затяжку, выпустила дым вверх и медленно, с грацией кобры, спустилась на одну ступеньку ниже.

Миша не шелохнулся. Он просто стоял и смотрел на неё. И в этой его неподвижной позе было больше угрозы, чем если бы он замахнулся на неё этим самым деревом.

— Ну что, Леночка, — прошептала я, сжимая холодные перила балкона. — Подавишься. Кость в горле застрянет.

Миша вдруг сделал шаг вперёд. Лена не отступила, только вскинула подбородок.

Воздух между ними, казалось, заискрил. И я поняла, что Пал Палыч ошибся. Миша не будет срываться и кричать. Он просто перешёл в состояние абсолютного холода, которого я боялась