Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Вечером первого дня без мамы Берта нарядилась в мамино крепдешиновое платье, нацепила бусы. Покрутилась перед зеркалом, добавила к платью туфли на каблуках, повертела головой, как птица, поглядывая по сторонам, как будто кто-то может ее увидеть и отругать. Выскользнула в коридор, проковыляла к входной двери, спустилась во двор. Встала у входной двери. Не идёт ли?.. Ради него всё – платье, бусы, каблуки. И вот – чудо! – он вышел в чем-то большом, с чужого плеча, встал у подъезда. Так они постояли, иногда искоса смотря друг на друга, оба делая вид, что просто вышли постоять, – она на каблуках, он в отцовском пиджаке. Стояли смотрели друг на друга, пока Берта не услышала – о господи, Клара на весь двор орёт «ма-а-ма!», в голосе паника. Берта помчалась наверх, спотыкаясь и теряя туфли… Вот же надоедливый ребёнок, не понимает, что мама в больнице! А чем ее, кстати, накормить? Как вообще зажигается керосинка? Мама не разрешала даже трогать керосинку, да Берта и не стремилась научиться, у нее своих дел миллион, сто тысяч миллионов.

Утром они пошли в больницу.

В больнице девочек полюбили: красивых все любят. А девочки – красивые, у обеих и не славянские, и не семитские черты, тонкие лица приглушенных акварельных красок, в больнице говорили, что они похожи на итальянок. Берта русая, с длинными косами, еще по-детски щекастая, черты лица чёткие и аккуратные, носик маленький, вся такая пряменькая, ладная. Клара хорошенькая как куколка – глазки-щёчки-губки, трогательные косички с бантами, красная панамка. Клару в больнице называли Красная Шапочка.

Название Сонечкиной болезни звучало странно, некрасиво – пузырчатка. Что за пузырчатка такая, от слова «пузырь»? Как будто злая насмешка над Сонечкой, всегда такой изящной, над ее нежной красотой, что она умирает от такой некрасивой болезни. А она умирала.

У нее не было шансов. Если мы сейчас обратимся к Википедии, то узнаем: пузырчатка, или пемфигус, – это тяжёлая, потенциально смертельная аутоиммунная болезнь. Спровоцировать болезнь может психологическое перенапряжение, истощение эмоциональных ресурсов, а также пищевые продукты, содержащие тиолы (брокколи, цветная капуста) и танины (маниока, манго). …Господи, брокколи, манго?..

Сонечкин случай: психологическое перенапряжение, истощение эмоциональных ресурсов, и вот – болезнь. Насколько же бедная нежная Сонечка была не способна к психологическому напряжению, к трудностям, если заболела первой же блокадной осенью, в сентябре?..

Следующую неделю каждый день – как говорили соседки, «каждый божий день» – Берта с Кларой ходили в больницу к маме. Можно было бы и не каждый день, но Берте было проще отвести Клару в больницу, чем весь день ее жалеть. Слушать тихий плач. Особенно раздражало, что Кларуся плакала тихо, будто окончательно разуверившись в жизни. И даже не спрашивала, где мама, понимая, что ответ «мама в больнице, ты же знаешь» ничего ей не даст.

Чем выносить безутешные нотки в этом молчаливом «где мама», лучше пойти в больницу. К тому же «мы пойдём к маме, если ты…» был способ шантажа, только шантажом можно было от этого ребёнка чего-то добиться: накормить, умыть и причесать. Причёсывать – ужасно: тонкие волосёнки путаются, прежде чем заплестись в косички. Клара, маленький избалованный любовью ребёнок, не хочет причёсываться и хочет маму – сейчас. Берте казалось, что Клара вырывается, хнычет «больно», требует маму из чистой вредности, она ведь знает, что мама в больнице!

– Кларуся, сейчас я тебя причешу, больно не будет, а потом наденешь свою красную шапочку, – обещает Берта вкрадчивым голосом Серого Волка, уверяющего, что он Бабушка.

Она специально называет Клару Кларусей, как мама. Но кто ее назовёт Бебочкой, как мама? Кто? Назовет? Ее? Как мама?! Бебочкой! Кто?!

В больницу на Васильевском острове ходили пешком. До войны они бы проехали по Невскому на трамвае, переехали Дворцовый мост и, пересев на другой трамвай, оказались бы у больницы. Но теперь городской транспорт либо совсем не ходил, либо ходил так плохо, что они шли пешком.

Нужно выйти с Владимирского проспекта на Невский, перейти Фонтанку по Аничкову мосту, пройти по Невскому до Дворцовой площади, перейти Неву по Дворцовому мосту, и затем по Васильевскому острову… Это долгий путь. Берта одна за полтора часа бы добралась, но за ручку с ней плетётся четырёхлетний ребёнок… Она не может идти с Кларой на руках. Все, что она может, – это приподнять и покачать в воздухе, когда та совсем уж устаёт. «Покачай», – просит Клара, Берта отвечает: «Первая остановка у Аничкова моста». У моста Кларочка замедляет ход, говорит: «Вот коники», Берта приподнимает Клару, качает в воздухе, потом они стоят, взявшись за руки, смотрят на коней Клодта, на Фонтанку… Путь в больницу занимает у них два с половиной часа туда и три часа обратно.

Перед тем как войти в палату, Берта приглаживала Кларе волосы, поправляла платье. У мамы такие тревожные глаза, она волнуется, что дети одни, не хватает ей еще волноваться, что Клара растрёпана. Мама смотрела на них, говорила: «Бебочка», говорила: «Кларуся». Погладить боялась – что, если эти ужасные пузыри на ее руках заразны?! Лучше умереть, чем заразить девочек.

Всю неделю каждый день они ходили к маме, а в конце недели пришли – Владимирский, Невский, Аничков мост, Дворцовая, Васильевский остров, Клара капризничала, останавливалась, присаживалась на асфальт… но вот уже вход с колоннами, третий этаж, палата в конце коридора, мамы нет. «Твоя мама умерла», – сказала Берте мамина соседка по палате.

Клара закричала: «Моя! Это моя мама, моя мама умерла!» Она не знала, что такое «умерла», вот и кричала «моя, моя мама!». А Берта не закричала, не заплакала. Она поняла, что мама умерла. Но одного она не поняла: как это умерла? Врач же сказал: «Через неделю будет полный порядок». В полном порядке – это не «твоя мама умерла».

Соседка погладила Клару по голове, прямо по красной панамке, – такого хорошенького ребёнка каждому хотелось приласкать, – а Берте сказала: «Теперь ты за маму». Берте хотелось крикнуть: «Нет, как это – за маму?!», но вслух она вежливо сказала: «М-м-м». Соседка настойчиво переспросила: «Ты будешь ей мамой?» Берта не ушла от ответа, сказала честно: «Я не знаю». …Шли по больничному коридору, Берта волочила Клару за собой, думала: «Я самый плохой человек на свете» и «Никогда себя не прощу, никогда».

Побрели в обратный путь. Клара ничего не понимает, она устала и хочет на ручки, а о чем думала Берта? За что она себя не простит, почему она самый плохой человек на свете?.. А за то, что первая ее