Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

мысль была не «бедная мама», не рыдания, не крик, не слезы. Первая мысль была: «Я за маму? Навсегда? Ничего, что мне тринадцать? А… а кто ее будет причёсывать, каждый день, всегда?.. Так, волосёнки у Кларуси лёгкие, главное – расчёсывать каждый день, тогда не будет колтунов, и она не будет плакать. …А обед кто будет варить? Кашу, суп? Тоже я? И что же, каждый день? Всегда? Как-то это… неправильно». И только за этим уже последовало отчаяние: «Я не хочу быть без мамы!» И опять: «Я самый плохой человек на свете, думаю только о себе. Вместо того чтобы жалеть маму, что она умерла, я думаю о себе».

По дороге туда Берта была мамина любимая дочка, любимый старший ребёнок, а по дороге обратно она кто? Кто ведёт за ручку Клару? Мама? Нет, не мама. Тётя? Нет, не тётя… Школьница тринадцати лет? Нет, теперь Берта – человек без возраста, человек-функция – старшая сестра, единственный человек в мире, которому не безразлично, если Кларуся сейчас упадёт на асфальт и умрет. Прошло мгновение или вечность, и Берта неохотно пустила Клару в свои мысли: «А Клара, она с четырёх лет будет без мамы?»

…Васильевский остров, Дворцовый мост, Дворцовая площадь, Невский проспект, Аничков мост.

– Кларуся, хочешь, постоим на мосту подольше?

Клара удивилась: чего это она такая добрая, называет ее Кларусей?

– Ой, смотри! Коники ускакали!

Когда шли в больницу, кони были на месте… а сейчас где кони?.. На мосту стоят ящики, коней сняли, упаковывают в ящики. Вокруг люди говорят, что коней закопают в землю в секретном месте, как будто похоронят, и немцы никогда не узнают, где.

… – Пойдём домой, Кларуся, давай ручку.

– Не хочу домой, хочу к маме.

Берта пробормотала вслух:

– Ой, мамочки-мамочки, ой, мама… Я не могу, я больше не могу… мама, мама…

– Ты с мамой говорила! Мама где? – угрожающим басом сказала Клара. Бас – плохой признак, сейчас она заревёт на весь Невский. – А мама уже дома? А Жозефина дома? А мы завтра пойдём в больницу? А коников завтра пойдем смотреть?

Вот же глупый ребёнок, маму похоронили. Коней Клодта сегодня похоронят. Получается, маму и коней Клодта похоронили с разницей в один день. Как правильно отвечать ребёнку? Обмануть или сказать правду? Теперь, когда ребёнок уже навсегда твой, обязательно нужно знать, как воспитывать, что правильно и что нет…

– Давай ручку. Вот же ты, глупый ребёнок! Конечно, Жозефина дома, куда же ей деться?

Ну, и для справки: родственников нет, Жозефина – это кукла, большая немецкая кукла с хлопающими глазами, в красивых платьях. Папа баловал своих девочек: не только у Сонечки, Берты, Клары были красивые платья, но даже и у Жозефины.

Красивые платья есть, родственников нет. Соседи по коммуналке, старые девушки в годах, – есть, друзья отца – есть… ой, их нет. Они все на фронте. Так шли они – Невский, направо на Владимирский. Берта шла и плакала, всё в ней кричало: «Мама, мама, почему ты… почему я?! Как мне быть с Кларой?!» В руке у нее была маленькая Кларина ручка, Клара приговаривала: «Раз к маме, два к маме». Берта шла и плакала, и с каждой слезой, с каждым шагом в ней нарастало возмущение и сопротивление: «Что же мне теперь быть ей мамой?!», и поневоле, – но что поделаешь, – становилась мамой. …Дома Берта поставила на стол мамин портрет, сделанный в ателье, и еще одну фотографию на паспорт положила на тумбочку у кровати. Заснула со страхом, что… Нет, она не боялась блокады. Страха у нее не было – чтобы испытывать страх голода, бомбёжек, одиночества, нужно иметь воображение и хотя бы немного представлять, что может быть и как это будет. Она подумала: если когда-нибудь мальчик позовёт ее на свидание, куда она денет Клару? Она что же, пойдёт на свидание с Кларой?

С конца сентября девочки спали, не раздеваясь, на маминой кровати под звук метронома. Метроном звучал по радио, когда не было воздушной тревоги и сообщений о начале и конце обстрела. Берта всегда оставляла радио включённым на полную громкость, чтобы не пропустить воздушную тревогу. При воздушной тревоге Берта расталкивала Клару, хватала Клару, стаскивала с кровати и кричала ей в ухо «Бармалей!». Это был сигнал – убегаем, быстро! Берта объяснила Кларе, что за ними каждую ночь хочет прийти Бармалей. Клара кое-как просыпалась, и они мчались… Ну, не совсем мчались, скорее, ползли, в бомбоубежище, – Берта тянула полусонную Клару. Бомбили по нескольку раз за ночь почти каждую ночь: Бармалей приходил почти каждую ночь по нескольку раз за ночь. На третий или четвёртый раз за ночь Клара отказывалась идти в убежище, начинала плакать: «Не могу идти, ножки болят, ручки болят…» Берте приходилось быстро сочинять, и всё время разное: Бармалей хочет украсть Клару, Бармалей хочет украсть Берту, Бармалей уже у дверей, у Бармалея в руках чёрный мешок… Не полезно пугать ребёнка, но что будет для Клары страшней – реальные бомбы или Бармалей с черным мешком? Берту беспокоило, что Клара стала такой молчаливой, прежде всё время болтала без умолку, а теперь замолчала. Беспокоило, что Клара так спокойно остаётся одна, – то не отходила от мамы, а теперь даже не спрашивает, где мама, сидит тихая, безучастная. И молчит. Берта специально приклеивала ее к себе – «пойдём со мной на кухню», «иди ко мне», «давай почитаю», «давай поиграем»… Беспокоило, что Клара беспрекословно слушается ее, как солдатик.

В сентябре Берта еще читала Кларе сказки на ночь при электрическом свете, в октябре уже при керосиновой лампе. Как согреться? В комнате была печка, но где взять дрова? А где взять керосин? Керосин в октябре уже не продавали, да и как его купить? Печку не обязательно топить дровами, можно кидать бумагу, щепки, книги, на ней только и можно согреть чай или сварить суп. Буржуйку надо достать. А как достать буржуйку? А как вообще выжить? А что, если Клара не начнёт разговаривать?

Берта думала: как странно, мама умерла, у нее больше никогда не будет счастья и покоя, но однажды целый день оказался невероятно счастливым. День, когда они заклеивали окна. Нужно было заклеить окна бумажными полосками крест-накрест, чтобы во время обстрела взрывной волной не выбило стекла. Окна были огромные, потолки четыре метра, но имелась стремянка, невысокая, но такая тяжёлая, что папа с трудом приволакивал ее в комнату, чтобы поменять лампочки или закрепить ёлку. Берта уронила стремянку, стремянка задела дверцу антресолей, дверца открылась, оттуда вывалилась коробка с ёлочными игрушками, и по звонкому «бум!» было