Войны - Шарлотта Жангра

отправились к заводчику. Там обошли все клетки, и я ничего не говорил. Мне не хотелось его огорчать, потому что он уезжает через неделю, но собаку-то я не хочу. В конце концов он подвел меня к клетке, где большая овчарка, лежа на боку, кормила щенков. Я показал пальцем на комочек черно-бежевой шерсти, самый маленький из всех шестерых. Я не попросил взять его на руки. Даже такой кроха может куснуть руку, они упражняются на будущее. Я только пробормотал: «Вот этот, папа, то, что надо».

Щенок был еще слишком мал, чтобы взять его домой. «Ты можешь прийти за ним через шесть недель, – сказал мне заводчик. – Его уже отлучат от матери, и у него будет столько энергии, что он сможет целыми днями бегать за фрисби, за палкой, за чем угодно. Тебе повезло. Немецкая овчарка – самая верная из собак, больше всех привязана к хозяину, самый лучший защитник».

Когда мы вернулись домой, папа сказал мне, что я должен буду заботиться о моей собаке в его отсутствие, вести себя как вожак стаи, а если захочу, могу ходить с ней на уроки дрессировки.

Я долго была твоей маленькой принцессой, папа. Ты повсюду брал меня с собой. Ты сажал меня на детское сиденье твоего велосипеда, позади себя, и мы катались по улицам военной базы. Ты смеялся, потому что я болтала без умолку за твоей спиной. Выучив немного слов, я называла все, что мы встречали на пути: кошка, грузовик, солдат, дерево, небо, облако, птица. Каждый вечер перед сном ты рассказывал мне сказки. Про Синего пса – примерно тысячу раз. Я помню ту фотографию, на которой мое лицо и летнее платье перепачканы шоколадным мороженым. Ты, справа от меня, умираешь от смеха. Мамы там нет. Она была холоднее со мной, всегда как будто чем-то недовольна или огорчена, и держалась в стороне. Это неважно, ведь ты был мне и отцом, и матерью.

Но иногда ты уезжал в командировки. Мы не видели тебя месяцами, мама плакала тайком или дни напролет молчала. Мы обе ждали твоего возвращения.

А потом родился Люка, ты ушел из вооруженных сил, и мы переехали в город. Король Люка. Мне было шесть лет, и моя карьера принцессы закончилась. Зато я стала первой в классе. Я приносила отметки как трофеи. Свергнутая маленькая принцесса хотела, чтобы ты еще ее любил.

В последнюю ночь перед твоим отъездом я вдруг проснулась, мне хотелось пить.

Войдя в кухню, я застала тебя сидящим за столом, вокруг были разложены бумаги. Я спросила тебя, что ты делаешь здесь один в три часа ночи.

– Пишу завещание, детка.

Я вздрогнула, как будто арктический холод проник в квартиру. Ты это заметил.

– Если пишешь завещание, то необязательно потом умираешь, Лоранс. Это просто мера предосторожности. Все военные приводят в порядок свои бумаги, когда отправляются с миссией, – страховки, счета, завещание. Хочешь сок?

Ты достал из холодильника коробку апельсинового сока и налил мне большой стакан.

– Лоранс, я хотел тебя попросить… Постарайся быть терпеливее с братом. Ты старшая и…

– Он ведет себя как младенец. Он не сможет заботиться о своей собаке. Вот увидишь, это мне придется с ней возиться!

Я добавила, что это была дурацкая идея. Ты ничего не ответил, и больше мы не разговаривали. Правда, ты никогда не был болтуном. Твоя фишка – бегать марафон, гонять на мотоцикле, прыгать с парашютом. И молчать.

Знаешь, чего бы ему на самом деле хотелось, твоему сыну? Чтобы ты не уезжал в эту страну песка, камней, крутых гор и пещер, где скрываются повстанцы.

Сегодня ночью мне приснилось, что щенок вырос, превратился в огромного волкодава с клыками-кинжалами и вцепился мне в горло. Некому было меня защитить.

Наконец настал день икс, пришла твоя очередь отправляться туда. Мы все – мама, Матильда, Люка и я – пошли проводить тебя на военную базу. Оттуда автобусы увозят солдат, мужчин и женщин, в аэропорт. Мы, родственники, провожать вас в аэропорт не имеем права. Говорят, это чтобы избежать душераздирающих прощаний. А я думаю, это потому, что армия обожает уставы и просто лопается от военных тайн и запретов. Мы, например, не должны знать, где там тебя разместят.

В зале, похожем на большой ангар, с широкой дверью в глубине, родственники толпились вокруг своих солдат.

Ты и твои братья по оружию были в форме песочного цвета и в новеньких начищенных сапогах. Ваше снаряжение ждало вас в аэропорту. Ты высокий, папа, но в это утро ты казался еще выше. Были скучные речи, мы слишком долго стояли, малыши бегали между ног родителей, у жен были помятые лица, а глаза тех, кто уезжал, блестели.

Люка-пиявка постоянно лип к тебе. Я держала Матильду, потому что Карина засунула руки в карманы так, будто хотела их порвать. Она могла бы сделать над собой усилие, говорила я себе, она ведь теперь не скоро тебя увидит.

Были соки для детей, печенье и кофе. Я увидела поодаль твоего друга Кевина, Валери и их двух мальчишек – в ближайшие месяцы им обоим гарантирован кариес. Потом осталось совсем немного времени, короткий отрезок в форме пузыря, когда родные прильнули друг к другу, как гроздья. Большинство женщин плакали. Маленькие дети, ничего не понимавшие, гомонили и смеялись.

Те, что уезжали, держали самых маленьких на руках. Ты поднял Матильду и смотрел на нее, словно хотел запомнить каждую деталь ее личика, каждую ямочку на ее щеках, ее младенческий вес, и запах талька, и три новеньких зуба. Матильда пыталась стащить с тебя берет. Ты передал ее маме, в последний раз взъерошил волосы Люки, прижал его к себе. Я тоже попала в крепкое кольцо твоих рук. Наконец ты поцеловал жену, которая держалась очень прямо, как говорится, будто кол проглотила, поджав губы так, что от них осталась красная черточка. Все это время у меня было странное чувство, будто я смотрю кино. Будто это неправда.

Прозвучала команда, пузырь лопнул, быстро-быстро, последние поцелуи. Вокруг нас я слышала шепотки: «Береги себя», «Не забывай», «Я молюсь за тебя», «Возвращайся скорее».

Вы ушли колонной к большой двери в глубине, за которой ждал автобус.

Ты уже почти скрылся из виду, как вдруг вернулся большими шагами к нам с Люкой и сжал каждому плечо так крепко, будто твои руки стали когтями