Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Потом, помнится, мы еще в филармонию сходили на концерт, я растаяла, решила, что на пианино играть так же легко, как в шашки — черное да белое…

И стала я три раза в неделю ездить на другой конец города к маминой знакомой — Валентине Михайловне — заниматься.

Лентяйкой я была страшной. Кое-как исполняла даже гаммы, ну, а произведения, пусть и самые простые, вовсе перевирала. Никак не могла понять, зачем нужны ноты.

«Показали бы мне, куда жать, когда — черную, когда — белую, — думала я, — и почему эти ноты-закорючки на клавишах не нарисованы! Может, нацарапать втихаря?!!».

Валентина Михайловна сердилась, но ругать меня стеснялась, все-таки я была не просто ученица, а — знакомая.

Я же страстно ожидала окончания занятий, потому что после них меня обязательно кормили чем-нибудь вкусным. Уж это Валентина Михайловна совершала независимо оттого, как я отзанималась.

Так и в тот день, пока я мучила на пианино какую-то дурацкую песенку, с кухни доносились скворчание и запах блинов. Я сглатывала слюнки и думать могла только о них — румяных, сладких, жирных, а потому переврала песню так, что учительница не выдержала и позвала меня обедать.

В отличие от игры на инструменте, ела я умело — по пальцам текло масло, на клеенке — от вазочки до меня — накапалась дорожка из клубничного варенья. Желудок уже давно был полон, но я таскала и таскала блины с тарелки в рот. Наконец, еле отпыхиваясь, встала из-за стола, сказала «спасибо», подконтрольно вымыла руки, и — свобода!

— Хочется ли ребенку в самом начале лета сидеть в квартире и брякать на пианино? — шла я по двору и рассуждала вслух, но друг замерла — у подъезда соседнего дома были разбросаны игрушки. Они лежали на лавочке, завалились в траву у крыльца: и кукольная посудка, и машинки, и пластмассовые зверюшки, и солдатики, и еще куча всего пестрого, яркого, завораживающе красивого. Богатство это слилось в моих глазах в волшебный цветной калейдоскоп, и я проглотила слюну, словно передо мной стояла тарелка с горячими блинами.

А двор был на удивление пуст — никто не гулял, не развешивал белье, не смотрел в окно, и я сделала шаг… Калейдоскоп в глазах засверкал ослепительно, сердечко мое забилось заполошно, руки потянулись к игрушкам. Я схватила что-то с лавочки и понеслась прочь.

Спина и затылок горели, будто в них впились десятки осуждающих глаз, и меня вот-вот окликнут, схватят за руку, застыдят, опозорят, а оттого я бежала быстрее, не оглядываясь.

Навстречу мне попалась женщина, я испуганно уставилась на нее, зажав в потной ладошке раскаленную игрушку.

«Она все видела! Она отведет в милицию!!!» — кричало все внутри меня.

Я уже не могла бежать, едва переставляла ноги… Женщина медленно прошла мимо, не обратив на незнакомую девочку внимания.

И тут я вдруг успокоилась, нет, даже обнаглела! Пошла дальше твердой походкой, спокойно, почти гордо и рассуждала при этом цинично:

«А нечего было разбрасывать и без присмотра оставлять!.. Раскидают все, потеряют, потом их же мама ругать будет. Пусть знают!».

Так я впервые оправдала себя, повернув постыдную ситуацию в свою пользу. Я уверилась, что не взяла чужое, а справедливо наказала нерадивых хозяев игрушечного богатства.

Но неожиданно я вспомнила, что даже не рассмотрела «добычу», раскрыла ладонь и увидела на ней белого пластмассового зайца — тощего, уродливого, безглазого… Из всего великолепия я выхватила именно эту бесполезную неинтересную игрушечную зверюшку.

Все страхи мои, весь ужас, пережитый лишь пару минут назад, оказался зряшным, а от этого еще более отвратительным. Я переступила черту, унизила себя, а результат — ничтожная добыча, почти насмешка. От осознания произошедшего мне, наконец, стало по-настоящему стыдно. Я вспомнила, что через день снова идти на занятия мимо того дома, мимо того подъезда, мимо тех окон и деревьев — свидетелей моего позора. Как я это переживу?!

Я задрожала, словно от сильного холода и заплакала.

Дома я спрятала зайца в большую коробку с игрушками, на самое дно и никогда им не играла. Мне казалось, что все вокруг знают его историю и презирают меня.

Прошло лет пятнадцать, и как-то, прибираясь, я снова наткнулась на ворованную вещь, засмеялась, конечно, но и опять испытала застарелое чувство стыда.

Я кинула зайца в пакет к другим игрушкам, которые отнесла в подарок знакомым детям.

Избавилась-таки от пластмассового укора…

Теперь думаю — не напрасно ли? Стоя на видном месте, эта игрушка, возможно, удержала бы меня в жизни от других постыдных поступков.

Кто знает…

Пять килограммов картошки

Не знаю, есть ли люди, которые с легкостью просыпаются в самый ранний час и с ясной головой идут на работу. Я к таким не отношусь с самого детства.

Чтобы поднять меня с постели в хорошем расположении духа, мама шла на всяческие ухищрения. Прыснуть холодной водичкой, пощекотать под одеялом пятку, привлечь к пробуждению плюшевого медведя, который погладит мягкой лапой меня по голове — это простейшие приемы. До ругани доходило крайне редко, но самое безотказное средство было — соблазнить меня чем-нибудь вкусненьким. Достаточно маме было сказать: «Хочешь котлетку?», как я вскакивала с кровати и неслась в кухню прямо в пижаме. Чаще всего никакой котлетки там не оказывалось, но дело было сделано. И покупалась я на подобный прием не однажды.

Но в тот день меня ждало испытание: рано утром мама уехала в однодневную командировку, и я осталась сама себе хозяйкой, предварительно прослушавшей массу инструкций: подмести пол, вымыть посуду и купить пять килограммов картошки. На нее мне выделили пятьдесят копеек.

День был воскресный, выспалась я досыта, даже голова кружилась от переизбытка отдыха. Мысли об уборке портили радостный утренний настрой, и я решила заняться ею позже. С деловым видом обошла всю квартиру, заглянула везде, где надо и не надо, включила телевизор, открыла холодильник и долго думала, чего бы поклевать, выбрала сметану, похватала ее прямо из банки. Дальше мне стало скучно. Я вновь вспомнила про пол и мытье посуды. Кое-как помахав сухим веником, подняв пыль, загнала мусор под диван. Посуду просто прополоскала под горячей водой и сложила в сушилку.

Странное ощущение излишка свободы порождало хулиганские мысли, например, порыться в маминых бумагах, которые она с таким серьезным видом прячет по папкам, или — того лучше! — попечатать на ее машинке. В простой день мне это не позволяется, вдруг сломаю, а сегодня кто запретит!..

Но тут в прихожей раздался звонок. Я