Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

— А мамка в командировку уехала! — сообщила я ей свою радость.

— Вот здорово! — откликнулась подружка. — Значит, побесимся.

Она сразу прошла на кухню, нашла там батон, отрезала от него кусок, из холодильника достала банку со сметаной, намазала остатки на хлеб, посыпала сверху песком и, жуя это произведение, спросила:

— Денег оставила?

— Оставила, — замялась я, — на картошку…

— Сколько? — не унималась Ленка, доедая хлеб.

— Пятьдесят копеек.

— Ого! Целое состояние. Помчались в магазин.

И, не слушая моих возражений, она потащила меня на улицу.

Я не успела застегнуть пальтишко и натянуть шапку, а погода на дворе стояла самая мартовская — дул сырой пронизывающий ветер, в воздухе висела противная морось.

До ближайшего продовольственного магазина мы добежали в два счета. Там стояла очередь за колбасой. Но Ленка с вожделением уставилась на бутылки лимонада, которые зелено-коричневой батареей выстроились на полках бакалейного отдела. Лимонад стоил двадцать восемь копеек.

— Давай деньги! — в нетерпении повернулась она ко мне.

— А картошка?!

— И на картошку хватит.

Словно под гипнозом, я безропотно протянула ей монету.

Ленка сбегала к кассе, выбила чек, с гордостью приняла от продавщицы лимонад.

— Погуляем! — мечтательно воскликнула она, но, увидев мою кислую физиономию, успокоила. — Сейчас под прилавками полазаем, туда всегда мелочь закатывается.

И она действительно улеглась (в новой-то крутке!) на грязный магазинный пол и по-пластунски поползла вдоль отделов, заглядывая под стойки в поисках копеечного дохода. Потом подозвала меня:

— Иди к хлебному отделу, там старухи всегда мелочь роняют. Ну иди же!

Мне же было стыдно ползать по магазину, тем более что очередь в колбасный отдел удивленно-недовольно взирала на наше предприятие. Я умоляюще посмотрела на подружку, но она состроила такую зверскую гримасу, что я больше не возражала.

Я протиснулась к хлебному прилавку среди ног покупателей и в пыли, далеко под стойкой, разглядела монетку. Но едва я потянулась за ней, как на меня завопила продавщица. Она кричала, что ей надоело хулиганье, что она вызовет сначала заведующую, а потом еще и милицию, и мы с Ленкой, поняв, что пора убираться, выбежали из магазина.

Отдышались уже в своем дворе и стали пересчитывать барыш. Ленке, как опытной в подобных авантюрах, повезло куда больше чем мне, она гордо предъявила мне три монетки: две по копейке и трехкопеечную. Я же скромно показала погнутую потемневшую двушку.

— Во! Теперь еще на бутылку лимонада хватит! — заорала Ленка, но тут уж я встала на дыбы.

— Меня и так мать убьет за картошку! Пожалуйста, не надо больше лимонада. Ты пей, а я не хочу.

— Ладно, Аська, — милостиво приобняла меня подружка. — И правда, хватит, а то обопьемся.

Мы все-таки зашли в овощной магазин и на оставшиеся деньги купили около двух килограммов мелкой полугнилой картошки.

Дома открыли лимонад, притащили из серванта красивые бокалы, как будто собирались пить шампанское, соломинки, открыли, как выразилась Ленка — «на закуску», банку килек с перловой крупой и уселись пировать.

— Лимонад не сладкий, — заявила подружка после того, как выпила половину.

Я пожала плечами — мне казалось нормально. Ленка же набухала в бокал три ложки сахарного песка и принялась его размешивать. Понятно, что в холодном лимонаде песок таял плохо, она психовала и расплескала еще половину. После этого попробовала кильку с перловкой, поплевалась, поругалась, запила ее наслащенным лимонадом, и ее чуть не вырвало.

— Ну, блин, Аська, и поели! Дай-ка твой лимонад, хоть запить.

Она отобрала у меня бокал и допила все, что оставалось.

— Пошли лучше гулять.

Я сделала попытку прибрать на столе, но Ленка завозмущалась, что до вечера, а, значит, до приезда матери еще сто лет и все успеем сделать пятьсот раз. Поэтому через минуту мы с визгом носились по двору, дрались с мальчишками, потом с ними же гоняли в казаки-разбойники, убежали на стройку, где играли в прятки, и очнулись только тогда, когда уже стало смеркаться.

Ленка заявила, что ей далеко идти домой, что мать будет ругаться, и ее словно ветром сдуло. У меня же на душе заскребли кошки. Судя по темноте, было уже очень поздно и мама наверняка дома. Я бежала, моля Бога, чтобы она задержалась.

Молитвы остались без внимания.

Свет в кухне горел, но было очень тихо. Я разделась и на цыпочках вошла туда. Мама сидела у стола, подперев руками голову, и даже не пошевелилась, заметив меня. Вид кухонного стола приводил в ужас: среди засохшей липкой лужи разлитого лимонада стояли бокалы с соломинками и пустая бутылка. Тут же валялись куски килек, обильно присыпанные сахарным песком, вилки, крошки хлеба, фантики от конфет… Повисла долгая пауза, во время которой я почти умерла.

— Мама, усталая, едет из командировки, думает — дочечка картошечки маме голодной нажарила, маму обнимет, накормит, а дочечка вот как маму встречает…

Я занемела вся, но посмела пролепетать:

— Но я же купила картошки…

— Это? — мама потрясла авоськой, в которой болтались картофелины. — Это пять килограммов?

Покрасневшая и пристыженная, я молчала, но внутренне оправдывала себя, обвиняя во всем противную Ленку. Мама отправила меня в комнату подумать над своим поведением. Я покорно встала в угол, думать не хотелось, было только обидно. С кухни доносилось бряканье тарелок и шум льющейся в раковину воды, мама убирала следы нашего с Ленкой пиршества. Я все ждала, что она позовет меня, выругает, а потом простит, но мама на этот раз была непреклонна. Каково же стало мне, когда с кухни донеслось скворчанье сковородки, а затем и запах жарящейся картошки. Я заплакала, потому что была голодная, усталая, обиженная, несчастная, невезучая, глупая и всякая-всякая…

— Иди ужинать, — услышала я спокойный, но строгий голос.

Я не двинулась. Выждав немного, мама сказала:

— Я дважды звать не буду.

Понурив голову, я пришаркала в кухню, не поднимая глаз, уселась за стол. Слезы капали прямо на горячую ароматную картошку.

— Пересолишь, — усмехнулась, наконец, мама.

Я жевала молча и плача, и эта картошка казалась мне самой невкусной во всей моей жизни.

«Траурный» гавот

Занятия на пианино я забросила, но страсть к музыке не растеряла. Однажды услышала по радио грустно-нежную мелодию, выводимую флейтой, и была покорена этим чудесным инструментом. Слезно упросила маму устроить меня в музыкальную школу. Но очень скоро была разочарована — флейта оказалась не только чудесной, но и мучительной: те же ноты, то же разучивание гамм и песенок, та же ругань с преподавателями из-за беспросветной лени ученицы.

Для меня тянулся