Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

Глухо, равномерно урчал мотор. Под машиной скорее угадывались, чем виднелись в ночной темноте бесформенные очертания редких клубящихся облаков. В кабине становилось холоднее и холоднее.

Один из пассажиров, среднего роста, худой, с глубокими, как бы вырубленными топором морщинами на длинном угловатом лице и бледно-мутными неподвижными глазами, сказал, зябко пряча руки глубже в карманы форменной эсэсовской шинели:

– Сейчас – самый опасный участок пути. Двадцать минут мы должны лететь над территорией, занятой американцами.

– Я не боюсь опасности, – ответил тот, к кому обращался эсэсовец. – Но в общем эта поездка – глупейшее предприятие. Меня отрывают от важных дел в Кленове и посылают за несколько тысяч километров для того, чтобы выбрать из пленных офицеров генерала Андерса каких-то субъектов, которые все равно не смогут сделать для нас ничего путного.

Эсэсовец состроил неопределенную гримасу, не желая дальше продолжать разговор на такую тему, и после некоторого молчания сказал:

– Смотрите. Это линия фронта.

Облака разошлись, под самолетом виднелась земля. Темнота не позволяла рассмотреть, что там внизу – поле, лес, обезлюдевший город, разоренный войной. Только изредка то тут, то там вспыхивали огненные точки – орудийные и минометные выстрелы.

С земли вырос луч прожектора – бледно-прозрачный, упругий, как струя воды, направленная гигантским шлангом. Сделав несколько взмахов по горизонту, луч начал медленно, осторожно подкрадываться к самолету. Вслед за первым прожектором зажглись еще три. Их лучи соединялись, перекрещивались, расходились в стороны, потом опять сливались в одну серебристую широкую полосу, концом своим упирающуюся в далекие мигающие звезды.

– Черт! – сказал эсэсовец, вынимая руки из карманов, – ему внезапно стало жарко. – Куда делись эти проклятые облака? Небо чисто, и нет ничего легче, чем нащупать нас.

Как бы в ответ на его слова один из лучей уперся прямо в фюзеляж самолета. Машину резко качнуло – летчик сделал маневр, пытаясь уйти от прожектора. И тотчас же почти под самой плоскостью медленно проплыли огненные разноцветные шарики – трасса снарядов скорострельного орудия.

На секунду серебристый луч остался где-то сзади, но самолет был уже пойман вторым лучом, третьим. Тщетно летчик крутыми поворотами, потерей высоты пытался выйти из ослепляющего перекрестия – прожектористы ухватили его прочно. А вслед за ними вошли в дело зенитчики. К самолету со всех сторон потянулись трассы: оранжево-алые – крупнокалиберных пушек; тонкие, пунктирные, похожие на фейерверк – скорострельных; почти непрерывные, клонящиеся к земле струи – пулеметного огня.

В самолете раздался дребезжащий треск. Сзади, недалеко от того места, где сидели пассажиры, появилось узкое, продолговатое отверстие с рваными краями. Острый, изогнутый, как серп, осколок застрял в шпангоуте. По кабине засвистел сырой пронизывающий ночной ветер.

Эсэсовец испуганно вскочил.

– Все пропало! – закричал он. – Нас собьют!

Его спутник побледнел, поднялся со своего места. Это был невысокий, коренастый, длиннорукий человек. Неуверенными, судорожными движениями он старался поправить съехавший на бок парашют, потом, вспомнив что-то, спросил эсэсовца:

– Пилот и штурман знают, кто я такой?

– Да. Я сказал, что едет важный офицер гестапо.

– Зачем вы это сделали?

– Чтобы они особенно внимательно и осторожно везли нас.

– Глупости! Теперь нужно уничтожить и того и другого. В плену они меня выдадут.

Двое разговаривали быстро, стараясь перекричать друг друга в бешеном вое мотора, качаясь из стороны в сторону при неожиданных маневрах самолета.

– Уничтожить их нельзя, – ответил эсэсовец. – Неуправляемый самолет начнет падать, и мы не успеем выпрыгнуть. А может, летчику удастся произвести посадку. Это безопаснее всего…

Распахнулась дверь рубки пилота. На пороге появился штурман.

– Самолет горит! – что было силы крикнул он. – Спасайтесь!

Вместо ответа длиннорукий выхватил пистолет и выстрелил в штурмана. Тот медленно упал лицом на жесткий пол кабины. Самолет накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.

Почти не меняя позы, только повернув пистолет вправо, длиннорукий продолжал вести огонь – по эсэсовцу. Эсэсовец охнул, угловатое длинное лицо его с грубыми, точно прорубленными топором морщинами приобрело недоуменное выражение. Бледно-мутные неподвижные глаза закрылись.

– Так будет вернее, – пробормотал длиннорукий. – Жаль, что нет времени расправиться с летчиком.

Еще раз поправив парашют, длиннорукий рванул дверь пассажирской кабины и прыгнул в холодную, сырую ветреную темноту…

Рядовой третьего взвода роты «Койот» Боб Деррей первый подбежал к парашютисту, спустившемуся с подбитого немецкого самолета.

– Сдавайся! – крикнул Боб, как только парашютист очутился на земле. – Ты окружен!

Последнее Деррей прибавил для того, чтобы испугать немца и подбодрить самого себя. Окружать парашютиста было некому, если не считать самого Деррея. Но немец и не думал сопротивляться.

– Я майор германской армии Генрих Штафф, – на ломаном английском языке ответил он. – Я сдаюсь. Не стреляйте.

– Брось оружие! – приказал Боб и осторожно, не спуская пленного с прицела автомата, начал подходить к майору.

Штафф стоял, высоко подняв руки, стараясь всей позой и выражением лица, насколько это было возможно в темноте, показать свое миролюбие и беззащитность.

Подняв валявшийся тут же майорский парабеллум, Деррей повел добычу в штаб.

Но почти у самого края деревни, где расположилась рота «Койот», случилось неожиданное приключение, о котором Боб не раз вспоминал впоследствии.

Деррей медленно шагал вслед за майором, продолжая держать его под дулом автомата, когда сзади раздался хорошо знакомый голос. Боба окликнул Том Баунти – приятель из того же третьего взвода.

– Подожди, Боб, – просил Баунти. – Я тоже веду ночную птичку. Это немецкий летчик. Его поймали зенитчики, а капрал поручил отвести в штаб мне.

Боб и майор замедлили шаги. Баунти с пленным догнали их. Увидев майора, летчик начал яростно и быстро говорить, показывая на него.

– Что он хочет, Томми? – спросил Деррей.

– Он говорит, что этот майор – большая свинья, – ответил Баунти, который немного понимал по-немецки. – Когда они спускались на парашютах, майор стрелял по нему из пистолета. А еще раньше, в самолете, говорит летчик, майор, наверно, убил другого офицера и штурмана, потому что в машине их было четверо, а выпрыгнуло только двое.

– Вот скотина, – с сердцем пробормотал Боб и толкнул майора прикладом автомата в спину.

То ли немецкий летчик счел этот толчок за проявление сочувствия к своим словам, то ли не мог больше сдержать негодования, но он как-то странно всхлипнул, кинулся вперед и начал что было силы молотить майора кулаками.

– Это еще что такое?! – воскликнул Том и хотел отбросить летчика в сторону, но Деррей, взяв товарища за локоть, удержал его.

– Слушай, Том, – сказал Деррей. – Зачем тебе лезть в чужую драку? Какая беда в том, что два нациста немного поколотят друг друга? А до убийства мы не допустим.

– Твое рассуждение не лишено смысла, – успокаиваясь, ответил Баунти. – Держу пари, что завтра,