Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

словно пеплом исчезнувших людей, было покрыто все. Но нет, так было раньше, а с некоторых пор полосы от срывавшихся вниз капель перестали мгновенно зарастать новым прахом. Кто-то менее молчаливый и более целеустремленный наверняка сказал бы, что когда-нибудь она непременно будет смыта полностью. А он просто смотрел на эти оставленные росой рубцы. Стрекот цикад перебивался редкими паузами, но, пропадая с одной стороны, он всегда продолжался с противоположной.III Голос Ютеоллы

Видите силуэт? Это Ичим сидит там вдали, прямо на земле. Ему двадцать три, и у него неважные отношения с отцом. Да, в наших краях родители с детьми не всегда ладят. Говорят, так бывало и раньше. Ничего не поделаешь. Яв (так зовут отца) считает, что сын пока еще не обрел сознательность, что он тратит жизнь впустую, что он беспечен и живет одним днем, что, если так будет продолжаться, из него получится никудышный воин, пусть воевать больше и не с кем, да и само употребление слова «воин» давно вызывает вопросы. А Ичим, он так упрям, что даже не вступает в пререкания, не возражает против этих мало на чем основанных, по большому счету ошибочных, но вполне привычных обвинений. Конечно, ему не кажутся сколько-нибудь точными слова «впустую» и тем более «воин» (как и многие другие), но он знает, что, если начнет спорить, Яв все равно будет слышать лишь себя. Ведь он по-настоящему внимателен только к своим речам и к их эху. А когда у него заканчиваются аргументы, Яв начинает кричать. Но это не значит, что он бессердечен. Нет, просто его чувства проявляются только так, превращаясь в россыпь банальностей или выплескиваясь в неуправляемый гнев. Увы, тут ничего не изменишь. К тому же Яв стремительно стареет, и оттого его крик выглядит не гневным, а болезненным, он похож на последний (и негодный) крюк, которым обреченный пытается зацепиться за уносящийся прочь мир. Детям часто кажется, что, когда они сами станут родителями, все будет иначе и они без труда смогут избежать повторения столь нелепых ошибок. Но люди куда больше похожи на деревья, чем принято думать. Они чуточку перемещаются с места на место, лишь если их валит ветер. Движение им только мерещится. Но не стоит спешить с сетованиями по поводу этой укорененности. Ичим тоже не считает ее проклятием. Почему? Нет, не буду торопиться с объяснениями. Это как поспешить с ответом на вопрос, о чем ты сейчас думаешь. В такой момент мысль – как правило, и так не до конца отчетливая – всегда норовит ускользнуть именно из-за бесцеремонности спрашивающего.

Мы часто встречаем здесь рассвет. Солнца почти никогда не видно, и в здешних краях мы говорим «рассвет», а не «восход». Так определенно точнее. Даже к нашей весне всегда примешана осень, а лучше сказать еще категоричнее: весна здесь знаменует начало осени. Лучи рассеяны в тумане и песчаном прахе, свет цедится не из одной точки, а отовсюду, словно через невидимые бесконечные трещины. Ведь правда, это никак не похоже на восход? Я точно не знаю. Но свет скорее опадает, чем всходит. Так иногда осыпаются на голову воспоминания – кажется, все искажено, забыто, наглухо заперто, но вдруг они почти без предупреждения дают о себе знать в распыленном, притягательном тумане. Не во вспышке, как иногда хочется думать, скорее – в постепенно расстилающейся мгле. Но я не стану рассказывать о себе и своих воспоминаниях. Нет. Здесь нечто заполняющее все пространство, но не оставляющее ясных следов, нечто невыговариваемое. Касающееся (в буквальном смысле) всех, а не одного. Безмолвная выбоина, вдруг разрастающаяся до оврага. Облака обычно рассеиваются только к вечеру, когда на небе появляется луна. Как средство замутнения туман уже становится не нужен, настолько тщедушен ее свет. Все само собой тонет в синеватом мареве. Вот так они сменяют друг друга – тусклый луч в темноте и клубящийся туман. Да, здесь нет солнца, но есть луна, и это дано без объяснений. С этим нужно смириться, как и со многим другим. Или не смиряться – все равно. Просто блуждать, всматриваясь в переплетенные стебли и листья – в сухую траву, смешанную с молодыми ростками. В джунгли, прячущие мышей и змей, жаворонков и ящериц. Здесь со мной говорит мир. Деревьями, птицами, полусветом. И этого вполне достаточно для беспредельности.

Далеко в глубине степи все время слышится какой-то тихий грустный звук, он напоминает далекий шум моря. Монотонный, околдовывающий перегуд, который, я уверена, становится немного громче с каждым днем. Или вовсе не меняется, просто я зачем-то придумываю это усиление. А может быть, вчерашний шум немного накладывается в моей голове на тот, что я слышу сегодня, и оттого день за днем – это неприметное изменение. Если такое бывает. Почему бы и нет? Возможно, и память работает так – полустертые (и оттого пугающие) события укрывают друг друга, как хлопья снега, а потом скоропостижная метель перемешивает их, они взвиваются и снова снижаются, лишь иногда тают навсегда, чаще же хоронятся под покровом новых слоев, леденеют. Так слепой шевелит руками, разглаживая пепельные складки воздуха, не решаясь их отпустить. Я говорю о звоне, о беспроглядности, об обмороке.

И вот уже рассвет белеется в серебряной пустоте. Бледные сполохи на бледном лилово-сером небе, которое перед самым закатом станет (если дать волю фантазии, а это имеет смысл делать в здешних краях) почти похоже на лепестки бугенвиллеи. Тут же – последние мерцания растаявшей или, вернее, укрытой другими слоями полусвета луны. Обычно мы сидим так вдвоем на охолодевшей за ночь траве, окунаясь в меланхоличные, неуловимые шорохи, просто сегодня я немного опоздала и решила понаблюдать за Ичимом со стороны. Ему нравится, когда вещи или растения касаются глаз. Когда их касается пустота пейзажа. Кстати, он считает неточным и слово «смотреть», поскольку уверен, что здесь первый ход делает не он, а окружающая природа, былинки и камни. А я люблю, когда моих глаз касается его силуэт. Но вот, кажется, он заметил меня. Или услышал хруст сухой травы.

Я? Ах да. Меня зовут Ютеолла. Но, как условились, я не буду рассказывать о себе. Хотя, наверное, так не получится. Тогда, может быть, только чуть-чуть, несколько слов. Простите, что я так бесцеремонно, во все глаза смотрю на вас. Но, может быть, так вы что-то и узнаете про меня. Буду откровенна: я влюблена в Ичима, поэтому, говоря, то и дело поворачиваю голову в его сторону. Я знаю, это мешает слушать и, может быть, даже делает неразборчивыми отдельные слова, так что заранее винюсь. Но мне так нравится сидеть там, рядом с ним. Возможно, иногда мы думаем о разных вещах, но нашим мыслям удается переплетаться в воздухе, даже когда мы не пытаемся превратить их в речь. Это странно, что два дерева могут вырасти рядом и соприкасаться ветвями. Жаль только, что ветер не всегда роняет их в один и тот же день. Впрочем, в наших краях деревья знавали всякое. Да тут ведь почти не встретишь даже полуголых стволов, вы это и без меня знаете. Я понимаю, что метафоры могли бы быть более удачными, и заранее смеюсь над собой. Но не обманывайтесь радостно-хитрым блеском моих глаз – это слезы затаились за зрачками, так что простите, если вдруг они хлынут как раз в тот момент, когда я примусь рассказывать что-то веселое. Да, особенной потехи ждать не стоит. По правде говоря, ничего, кроме