Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

осязаема? Откуда порой возникало это ощущение разделенности и даже враждебности? Почему они с такой легкостью были способны целенаправленно разрушать самое ценное – единственное, что у них оставалось? Может быть, время, которое они провели рядом, сделало настолько привычным каждый жест, что отныне главным испытанием для них становилась каждодневность общения – или не столько даже общения, а просто бытования бок о бок с осознанием того ошеломляющего открытия, что любимый человек порой может быть настолько невыносим. И его пугал возможный изъян в том, что еще недавно представлялось абсолютным совершенством. Горизонт словно скручивался назад. Теперь ему (или все-таки им двоим?) предстояло жить с этой внутренней трещиной, и пока он не знал, как справиться с неблагим открытием. Разве с ним вообще возможно справиться? Но и забыть о зловещем обретении теперь не было никаких шансов. Или меланхолия, в которой он намеревался остаться, одновременно и уничтожала, и перерождала его? Обустроить меланхолию, обжить ее – можно ли отыскать более безумную мечту? Не открывая глаз, он пытался нащупать ее руку. Внезапно все происходило так, словно никакой Ютеоллы никогда не существовало и все это время Ичим только воображал ее. А вдруг она в последний момент решила отправиться в плавание? Могло быть и так, мы не знаем. Об этом летопись не расскажет (ничего не прояснят и неразборчивые схолии, пересекающие концы строк). Рот летописца давно забит землей, а мы так мало знаем о юноше и девушке, что не остается ничего, кроме как додумывать их судьбу. Внезапно Ичима испугала мысль о том, что идеальный образ он боится потерять больше, чем живую Ютеоллу, сидевшую рядом с ним. Но при этом и образ не был абсолютно ложным и уж точно не был мертвым – вот что сильно усложняло дело. А сама она – уверена ли она в том, что всегда совпадает с подлинной собой, что не играет чередующиеся роли? Они втыкали в тела друг друга тоненькие, невидимые ножи, каждый раз новые, рядом со старыми, и эти занозы, как непрошеные трофеи, скапливались под исцарапанной кожей подобно иглам, отпавшим от шприцев. И одновременно знали, что – кроме нескончаемого взаимоистязания – между ними есть и другая неразрывная, уникальная связь, слишком много вещей, известных только им двоим. Сколько еще ножей нужно, чтобы эта связь порвалась? Или придется склониться над самым краем оврага, чтобы, рискуя сорваться, наконец расхотеть бросаться вниз? А может быть, к этой пропасти нужно будет приближаться еще множество раз, чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь в ощущении невозможности падения. И вот Ичим и Ютеолла никак не могли решить, продолжить ли им рассыпа́ть оскорбления или заняться любовью. Сливаться друг с другом до тех пор, пока ее не настигнет; до тех пор, пока он не изойдет. Но умереть им все равно придется по отдельности, даже если это случится в одну и ту же секунду, на что сложно решиться, на что нет смысла надеяться. В дыму костра грядущие и иллюзорные надежды перемешивались с отсутствием мыслей. Да, полная надежд жизнь дымилась и тлела точь-в-точь как горстка жухлой травы. А тут же рядом еще не высохшая полынь пыталась спрятать между бледно-зелеными листочками желтоватые шарики соцветий, словно им угрожали растущие рядом степные колючки с острыми треугольными шипами вместо листьев, хотя их тонкие посохи с навершиями в виде рыжих репьев смотрели вовсе не в сторону соседа, а устремлялись к гладкому, неподвижному небу. Без ожидания благодати или проклятия, без ропота, без тревоги и без успокоения. Если прикоснуться к терниям рукой, то можно почувствовать их грубую бархатистость. Нужно что-то сказать о счастье, но пока не получается. Скорее всего, и не получится. Пока что – просто разжать пальцы, чтобы из них выпал скрученный в трубочку листок. Но вдруг мысли перебивает вопль пустельги, словно норовящей распугать собственную добычу.

Итак, они просидят до позднего вечера, прислушиваясь к свисту степных зверьков, и, только когда закат примется очерчивать контуры их молчания, а роса совсем охолодеет, повернутся к озеру, вдыхая нежный, полный вечернего холода воздух. Пейзаж больше не будет нарушаться движением лодок, и поверхность озера препояшется лентой солового свечения, просыпанного из еле приметных изгибов небосвода. Темные воды зашелестят, и зыбь Нрику станет ежеминутно изменять цвет, и нельзя будет уловить переходы от серебристого к зеленоватому, от бело-голубого назад к серому. В лоснящемся озере заплещутся отражения воздушного праха, а потом блеклые оттенки окрасятся розово-красным. Тонкие полосы начнут расходиться в разные стороны, как трещины на разбитом зеркале. А они, наверное, еще не раз спустятся в катакомбы и пройдут по тоннелям, выйдут на площадь, покормят скот, увидят в водянистых глазах зверей свои отражения и даже, наконец нарушив все запреты, заберутся на башню ратуши, чтобы позвонить в колокола. Что-то будет происходить. Они будут счастливы? Возможно ли это среди руин пустого города, который точно не удастся воскресить, даже если бы нашлись силы и энтузиазм? Что может быть абсурднее, чем эта надежда на счастье? Почему же в голову приходит именно это слово? А сумерки станут шириться, пустынные берега превратятся в гладкую пустоту, и освещенные восковой луной территории еще увереннее подтвердят свою ничейность. Будут заметны очертания кустарников и домов, черные скаты крыш, решетчатая штриховка стен, складки воды и неба, какие-то пятна и еле приметные линии, черные ветки старого, неживого, пыльного дерева на темно-сером фоне, время от времени – силуэты небольших, испуганных птиц. От земли, как черный туман, станет подниматься темнота, полоса за полосой она будет закрашивать мглистый пейзаж. Потом матовая луна перескакнет куда-то влево, станет похожа на далекий маяк, указывающий путь неизвестно кому, во всяком случае озеро откажется его замечать, и без яркого, мерцающего пятна вода станет неприметной, словно несуществующей, иноземной. Пройдут два часа или два десятилетия. И в этой мгле уже нельзя будет понять, два человека сидят на берегу или только один. Но сейчас, пока что-то еще различимо в неплотной темноте, я отодвигаю воображаемую ветку с несколькими неопавшими листьями и пытаюсь получше разглядеть их лица.

2019–2024