Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

Такой огромной рядом с пальцами младенца и все же такой тонкой и хрупкой. Еще странное серое свечение за их головами – вряд ли оно было серым, просто Чинбу не досталось других оттенков, зато он мог представлять разом все: синий, пурпурный, золотистый. А каким был цвет ее накидки? Зеленым, голубым, вкрадчиво-алым? Ярким или спокойным? Неприметные узоры на ее плечах – как начинающие таять снежинки. А ведь черно-белая икона могла быть и гравюрой из темного дерева, то есть изначально не иметь цвета. Нет, слишком уж разными были оттенки. Но это не мысли Ичима. Чьи же тогда? Или правильнее спросить – что́ же тогда? Однажды он подумал, что внутри свитка вполне может находиться то же самое изображение матери с младенцем на руках, а в руке младенца – еще один свиток, замыкающий их взгляды в бесконечности.

В отличие от одноклассников он каждую неделю приходил в музей Чинба, устроенный в тишине бывшей мастерской. Музей был открыт по средам, но большинство посетителей теперь заходили сюда только раз в году – двадцать седьмого августа, а в другие месяцы даже желтолицый смотритель пренебрегал своими обязанностями, и потому его далеко не всегда можно было встретить на скамейке у входа и требовалось потратить некоторое время на то, чтобы найти его где-нибудь в ближайших лавках и попросить открыть двери старого домика. Ичим бывал здесь так часто, что успел изрядно надоесть ленивому служителю, но не мог же тот запретить мальчишке приходить в музей. Большинство детей журили за недостаток уважения к прошлому, и поэтому Найд, узнав о частых визитах Ичима в музей, сразу поставил крест на обращении его в свою веру, решив, что мальчик навсегда заражен преданностью истуканам истории. А Яв, хорошо знавший, что эти походы в мастерскую вождя никак не сказываются на подлинном почтении к преданиям, считал их лишь еще одной из многочисленных странностей непутевого сына.

Ичима и правда нисколько не занимали ни механизмы и инструменты, бережно развешанные по стенам, ни стенды с историей Бовы. Он ненадолго останавливал на них свой взгляд разве что для того, чтобы не вызывать лишних подозрений у не столь уж бдительного смотрителя, но в действительности его привлекала лишь пожелтелая вырезка, подсунутая под настольное стекло. За прикрытой искрящимся покрывалом головой матери и за кудрями младенца светились золотистые (серебристые, изумрудные, опаловые, рубиновые) луны – большая и поменьше, как если бы за спиной женщины распростерлось небо, а за спиной ребенка – его отражение в озере. Казалось, мать и сын (почему-то Ичим был абсолютно уверен, что это могут быть только мать и сын) стоят на берегу Нрику, уже опустились сумерки и они волнуются, что не смогут в темноте отыскать дорогу домой, пусть даже на помощь им готовы прийти луна и ее двойник. Женщина подняла руку – то ли чтобы попытаться защитить ребенка, то ли неуверенно указывая ему путь в сумерки. А в руках у ее сына – карта города, но в полутьме она едва ли сможет помочь им выбрать правильный путь. Нет, все-таки свиток был лишней, нарушающей что-то деталью, ошибкой художника.

Смотритель рассказывал редким посетителям про присутствие иконы в мастерской как про необходимость помнить ошибки прошлого и иногда повторял этот заученный монолог Ичиму, предостерегая от излишнего вглядывания в призрак катастрофы. Подросток всегда пропускал эту белиберду мимо ушей. Нет, он разглядывал Одигитрию без всякого пробуждения религиозности, его привлекало что-то другое. Завораживал сам взгляд Богородицы. Немного строгий – или нет. Она смотрела как-то странно: одновременно на него, сквозь него и куда-то в сторону. Ичим много лет не мог уяснить, как ей это удается, пока наконец не осознал, что пытается поймать скошенный взгляд потерянной матери. А она, слегка нахмурив брови, тоже словно бы вспоминает, что должна была перед смертью прошептать что-то важное запеленутому в складки ее накидки младенцу, но все никак не может вспомнить, что́ именно, и мучается от этого. Мать даже подняла руку, пытаясь нащупать тельце сына в непроглядной темноте, в полубреду позабыв, что держит его другой рукой. Однажды Ичим понял, что Чинб сохранил в мастерской икону по той же самой причине, даже если не осознавал этого. Она замещала отсутствующую фотографию его матери, даже больше: любой снимок навсегда уничтожил бы ее реальность – то действительное изображение, которое безупречно воскрешала эта картинка. Выходящая откуда-то из природы, Ея отличалась и от видений отца: она несла в руках не цветы, а ребенка. Но одновременно в этом женском лице было нечто отталкивающее, пугающее: порою в ее руке мерцало лезвие, словно она готовилась взрезать свою утробу, чтобы вернуть туда сбежавшего мальчика. Беспокойство – вот слово, которым можно описать столкновение с ее глазами.

А потом он уходил в степь и подолгу сидел на траве – неподалеку от рассыпающихся песчаных кенотафов, чувствуя, как желтое, тревожное небо прикасается к его лицу, как на многие километры простирается бесплодная, словно выжженная засухой или обветренная холодом земля. Фигурка, сидящая в пустоте. Настолько скупой пейзаж, что трудно сказать даже, о какой планете идет речь. Но это и не слишком важно. Лишь кое-что можно сказать наверняка. Например: среди оттенков преобладает серый. Может быть, дело в облачной погоде, извечной бледноте, сказывающейся на помутненности пейзажа. К тому же дневной свет здесь ненамного светлее утреннего и вечернего. И все же не пустыня. Тут и там одинокие, тонкие деревья, какие-то обломки высохших стволов в хранящей их растрескавшейся земле. Нет, не обломки, ведь, тщедушные на вид, они способны вынести что угодно. Иначе бы их давно здесь не было. Пожухшие, но не умирающие растения. Еще тянущиеся от них тени, и, значит, все-таки можно говорить о растекающемся в пространстве свете, которого достаточно для отбрасывания теней, говорить о том, что свет едва заметно переливается – оттенки переходят друг в друга, тени темнеют и светлеют, едва заметно колышутся как узкие, полусвернутые флаги, но двигаются они исключительно благодаря мерцанию света, ветер тут ни при чем. Ночью – луна, серебрящая траву. И все же порой – ощущение толпы, кишения, толчеи. Видимо, виной тому почти раскрошившиеся ярданги, напоминающие о присутствии мертвых, запускающие механизм памяти, которая, в свою очередь, открывает диалог не только с прошлым и настоящим, но и с будущим. Да, но вместо «памяти», наверное, лучше сказать «забвения».

Сухая трава и ветки кустов, листья и зачерствелые камыши – он с самого детства любил собирать все это в груды и сжигать. Хруст горящих прутьев складывался в причудливые созвучия, сливаясь со стрекотом насекомых, таившихся в высокой траве. Сперва только серые клочья, потом дым сгущается, мешает смотреть, обволакивает все, но вот уже завесу прорезают неимоверно рыжие лезвия. Как будто актеры врываются в действие, не дождавшись поднятия занавеса. Ребенком он часто представлял себе город, захваченный повстанцами, устроившими пожар, и короля со свитой, мечущихся по дымящемуся холму, все больше напоминающему вулкан. Вот уже занимается пламенем его дворец, исчезает окружавший его парк, обрушиваются тонкие прутики мостов, загораются перекладины приставных лестниц, крыши теряют черепицу, с хрустом кренятся башни и казавшаяся непобедимой грозная армия превращается в пятна сажи. Порой пушки еще выстреливают, но их ядра летят в пустоту: сражение уже проиграно. А иногда, особенно при сжигании влажноватой травы, все выходит наоборот – город сохраняет видимость благополучия, власти неустанно продолжают убеждать жителей, что все в порядке, тогда как в действительности