Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

что эолы ушли навсегда и законы нужны старикам лишь для того, чтобы сохранить остатки своего жалкого господства, которое мы по какой-то смехотворной случайности продолжаем чтить? И когда я говорю «мы», то, конечно же, имею в виду и себя. Почему я подчиняюсь? Вот первый вопрос, который, превозмогая стыд, стоит задать самому себе. Почему? Наверное, в силу привычки. Мне пятьдесят шесть. Но, наверное, я могу радоваться, что, по крайней мере, сохранил рассудок. Горькая радость, иначе не скажешь. Но вы-то рождены в другое время, вам не к чему привыкать, вы-то точно не должны повиноваться! И, глядя на вас, я перестаю седеть. Рядом с вами я чувствую, что мои мускулы еще крепки. И я благодарен вам за это, потому что не спешу попадать в их дом престарелых, я не стану играть в их игру! Я верю, что в вас мое спасение! Поймите, запрет жить на земле давно потерял всякий смысл. Каждый вечер вас, как забредших слишком далеко в сад цыплят, загоняют обратно в душный курятник. Разве эту зарешеченность можно назвать жизнью? Перед нами раскинулись безграничные красоты мира, обетованные земли, а мы загнали себя в неказистый, затоптанный грязными галошами двор. Стоя у покосившегося забора, мы любуемся восходом сквозь щели между прогнившими досками. А ведь достаточно лишь одного удара плечом, и тюремная ограда рухнет. Признаться, она давно уже обветшала, просто мы не хотели этого замечать. Нам было проще согласиться. Мы подчиняемся немощным, выжившим из ума старцам – когда же нам станет стыдно? Когда мы признаемся, что довольно терпеть? Эти так называемые управляющие давно превратились в помеху, и в каком-то смысле их сегодняшние стремления можно понять: кого устроит подобная роль? Да, вот что я скажу: в отличие от наших действий в их поступках имеется логика. Любое гнилое бревно хочет казаться колонной величественного дворца, пусть и давно разрушенного. Но беда в том, что и руины рано или поздно рассыпаются. И эта пора настала. Времена туристических прогулок по остовам империи прошли. Мы живем в эпоху распада руин. Мы свидетели конца. Наш выбор – раскрошиться вместе с развалинами или выстроить новый город на новой земле. Да и кто сказал, что в целом свете мы единственные выжившие? Эта бездоказательная небылица, вспыхнувшая когда-то в уставшей голове Чинба, почему-то до сих пор призвана освещать нам путь. И мы, как полуслепые рыбы, продолжаем плыть на свет свечного огарка, не подозревая о том, что в другой руке старый рыбак держит гарпун. А может быть, такие же, как мы, страдальцы всего лишь в ста километрах от нас, к примеру – на том берегу озера, сидят и тоже мучаются в одиночестве? Почему бы нам не спасти и их от бессмысленного прозябания? Почему бы нам наконец не объединиться и не превозмочь свое одиночество и свой страх? Чего еще мы ждем?XXII Непрестанная ссора

Когда Ичим хотел объяснить Яву что-нибудь предельно простое, вроде бы понятное с полуслова, даже с полукивка, вдруг выяснялось, что они похожи на рыбаков, стоящих на двух плотах по разные стороны расширяющейся пучины, и ветер, доносящий слова, искажает их до неузнаваемости. Причем дело было не в том, что отец изначально не хотел его понять: сами слова, казавшиеся столь легкими для произнесения, становились невыговариваемыми, стоило только раскрыть рот. Словно рядом с отцом и сыном присутствовала какая-то внешняя сила, намеренная во что бы то ни стало отделить их друг от друга. Долгое время таким врагом считали эолов – и все было относительно понятно (сюда подспудно примешивался и идущий откуда-то из прошлого образ ветра, искажающего речь), но теперь, когда они исчезли, выяснилось, что рядом есть еще что-то, уничтожающее понимание. Иначе почему, например, Яв мог считать, что сын присоединится к тем, кто намерен покинуть город? Как будто речь шла о ком-то чужом, а не об Ичиме, настолько привязавшемся к степным травинкам, что он едва ли мог выдержать без них и неделю. И вот все складывалось так, что произносимые слова мог расслышать только тот, кто стоял на том же сплотке, что и говорящий. Так что единственными слушателями оказывались те, кто говорил, и, думая, что пытаются понять собеседника, они вслушивались в эхо собственных голосов, но не узнавали их и потому продолжали спорить. И еще – они ведь не просто стояли на разных плотах, но с каждой минутой все сильнее удалялись друг от друга, разверстость между ними расползалась, и через нее уже нельзя было не то что протянуть руку, но даже подать ясный знак. Оставалось только кричать. Ичим же предпочитал молчание.

Когда отец читал ему нотации (это почти всегда происходило под открытым небом, поскольку в подземелье невозможно было остаться наедине), Ичим разглядывал серо-желтый пейзаж за его спиной, и строгий наставник отдалялся, превращался в сливающуюся с ландшафтом фигуру. Но и Яв глядел куда-то в сторону, они избегали смотреть друг на друга, словно при столкновении их взгляды могли опасно заискриться. – Зачем ты сидишь в степи целыми днями? – спрашивал Яв. Ичим пожимал плечами. – Чем ты собираешься заниматься в жизни? – спрашивал отец. – Я не знаю, – говорил сын. В какой-то момент Ичим понял, что самым мудрым в ответ на укоры отца будет молчать, просто терпеть все это, не говорить ничего. Он отключался, его словно ничего не волновало. Конечно, безмолвие сына раздражало Ява, но оно же в какой-то момент становилось поводом для окончания нравоучений. Махнув рукой, отец уходил, надеясь, что его увещевания хоть немного подействуют. А говорил он так, словно заучил наизусть несколько фраз и, чередуя их, надеялся, что выстраивается убедительная речь. Стоило открыть рот, как он оказывался на преподавательском подиуме, превращался в экзаменатора, проверяющего знания нерадивого ученика. Он хорошо понимал, что в этой маске ему ничего не удается доказать, но, чувствуя ущербность произносимых реплик, не знал других путей воспитания сына. Он знал, что его нервозность ранит Ичима, но удержание равновесия было за пределами отцовских возможностей.

В какой же момент забота превращается в болезнь? Когда именно человек окончательно раздваивается и теряет возможность узнать собственные слова? Почему тяга поговорить по душам с первой же репликой превращается в истеричный монолог? Эти вопросы роились где-то на заднем фоне, и Яв лишь пытался прислушаться к ним, но никак не мог их расслышать, словно еще какое-то постороннее жужжание ему мешало, как будто они специально произносились неясным полушепотом. Стало быть, их взаимопонимание с сыном настолько сошло на нет, что столкновения происходили из-за незнания друг друга, неумения вступить в диалог, постоянных домыслов и недоразумений. Их разделяли еще и перемены, которые для Ичима не были сломом прежней, еще не успевшей скопиться жизни, а для Ява стали почти таким же ударом, как переселение в подземелье для первых жителей Новой Бовы. Яв не мог привыкнуть к тому, что опасность перестала быть каждодневной. Конечно же, он считал, что частые прогулки сына в степи слишком беспечны. Разве могло быть по-другому? В его глазах всегда присутствовало волнение, плохо скрываемое беспокойство за единственного сына. Ичима видели патрульные, передававшие состарившемуся коллеге, что парень никогда не доходит до забора, определявшего границы города, а всего лишь отдаляется на небольшое расстояние от обжитых строений, но это нисколько не успокаивало отца. Вдруг сын задумал