Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

тление давно подтачивает основания крепостных стен. Через некоторое время пламя начнет вспыхивать и, погаснув, оставит в истлевшей траве глубокие тоннели – туда можно тайком дуть, извлекая новое пламя, которое в детстве представлялось ему началом мира (это представление сохраняется и сейчас). Воздух вокруг костра нагревается и начинает обжигать лицо, так что порой, чтобы оно остыло, даже приходится ненадолго повернуться к пламени спиной. Но вот Ичим снова смотрит на огонь, его левый глаз чуть-чуть косит и оттого возникает впечатление, что он расположен на лице чуть ниже правого, но это придает взгляду какую-то особую сосредоточенность и даже требовательность, часто застающую врасплох отчитывающего его отца. Светлые нерасчесанные волосы падают на лоб, почти закрывая темные брови. Яв никогда не приветствовал таких причесок, но время, когда сына можно было заставить постричься, давно прошло. Серые пятна переливаются на лице Ичима. Он вряд ли объяснит, почему ему нравится смотреть на колышущиеся платки пламени, словно только глядя на их сверкающие складки он начинает понимать что-то про свою жизнь. В огне прошлое и будущее смешиваются и поворачиваются разными сторонами. Огонь что-то знает про время, что-то знает про его родителей и, возможно, детей. Огонь что-то знает про его речь, про его мысли, про его смех. Ичим иногда смеется? Вот это сюрприз. А когда все завершается, он в полутьме, уже готовясь спуститься в катакомбы, сгребает вилами мерцающие угольки, похожие на ворохи упавших звезд, хранящие их остывающий жар.

Ичиму нравится смотреть на пламя, а мне нравится смотреть на Ичима. Это думает Ютеолла. У нее есть редкий дар – зрителя и слушателя, может быть, она – последний слушатель в понурой вселенной, превратившей в ораторов даже самых заядлых молчунов. Ютеолле известно, что другой человек ничуть не дальше от тебя, чем ты сам. Между тем она слушает не то, что говорят ей люди. Она знает, что слишком часто тем, кто говорит, совсем нечего сказать, что почти всех горе-декламаторов словно изгнали из их внутреннего мира, который остался валяться где-то в темноте, как раковина, брошенная моллюском. Ей же нравится разглядывать эти забытые морем раковины, внимать им. А однажды она поняла, что больше всего ей нравится вслушиваться в молчание Ичима. Локоны, тонкие у самых висков, собираются в пышные пряди пшеничного цвета, она часто поправляет их рукой. И это очень женский жест. Правый ее глаз открыт немного шире, чем левый, или так кажется из-за поворота головы. Из-за этого она немного похожа на сумасшедшую.

Как я вижу вещи? Как вещи видят меня? Почему я чувствую отделенность от вещей? Почему у меня есть мысли, чтобы формулировать это? Слышу ли я все это или мне это слышится, а я просто резервуар для слышания? Почему жизнь не улавливается, а проходит мимо? Ичим думал без желания спорить, даже высказывать кому-то свои мысли. Кроме Ютеоллы, да и то чаще всего через безмолвие, одним дыханием. Да, им посчастливилось родиться в одно время. Когда они не жгли костры, то просто смотрели на степь или на Нрику. Трава и вода тоже казались началами мира. Иногда они ложились на холодную землю: Ичим – подсунув руки под голову, Ютеолла – положив голову на его грудь. Они смотрели на зелено-алое небо. Встречу с ней он сразу осознал как главное событие, которое нужно продлить на всю жизнь. То, что их связывало, не поддавалось формулировке, но делало абсолютно избыточными другие формы объединения, суетливые и поспешные, терзавшие беспокойных окружающих. Они были необходимы друг другу, и достаточно было просто сидеть рядом. Достаточно было лишь вслушиваться в цвирканья степных обитателей, которые невнимательному прохожему могли бы показаться однозвучным треском, а для Ичима и Ютеоллы складывались в хоровые партии, выстроенные и величественные, рифмовавшиеся с пощелкиваниями сухих стеблей под ногами и с хрустом памяти, который можно было, вдыхая приторный травяной запах, слушать как проросшую сквозь земные трещины тихость. Странное чувство: они улавливали дыхание степи, и их собственное дыхание словно было дуновением внутри другого – гигантского, вкрадчивого – вздоха-выдоха, которого почти не было слышно, но который вбирал в себя их тела. Две фигуры становились частью бесконечного пейзажа, пустоты, косого свечения, в котором все видимое становилось равноудаленным от скрытого центра.

XXV Расставание с призраками

Иданна сникла, от ее властной походки не осталось и следа, и, если бы в Бове нашелся кто-то старше нее, старуха могла бы напомнить ему полусумасшедшую Абайю, когда-то так же отрешенно бродившую по катакомбам. Торопливые глаза, расширенные от какого-то необъяснимого волнения, вечно бормочущие что-то губы, растерзанная прическа, серо-желтое лицо. Лишь длинные тонкие брови, слегка раскосые глаза, птичий нос и сурово напряженные скулы напоминали когда-то молодую и сильную колдунью. Один глаз всегда оставался полуприкрыт, из-за чего казалось, что она смотрит на всех с ядовитым подозрением. Что ж, возможно, так оно и было, но вдобавок к этому к старости у нее совсем испортилось зрение. Лишь изредка старуха присаживалась на камень или скамью, держа в руках раздобытую где-то длинную палку – этот тонкий посох стал теперь ее постоянным спутником, он сопровождал ее, словно окаменелый хребет потерянного возлюбленного, за которого она так и не вышла замуж. Отдыхала она недолго, Иданне больше нравилось ходить на ощупь по темным коридорам, чем сидеть, словно без движения она теряла уверенность в себе. К ее плутаниям по катакомбам давно привыкли, но никто не ведал, что, прикасаясь к стенам и собирая в бороздки сморщенных пальцев влажную пыль, она немного вспоминает детство, свои первые любопытства и страхи, все еще колышущиеся где-то в уголке ее иссохшего, крохотного сердца. Сколько прошло времени с тех пор? Едва ли Иданна знала ответ. Все закоулки темноты она знала наизусть, но блуждания никогда ей не надоедали, наоборот – именно они наделяли ее существование прочным фундаментом, словно бы только в этих прогулках по длинным тоннелям она и черпала силы для долголетия. Быть может, здесь же, в клокочущих призвуках подземелья, она находила и вдохновение для своих нескончаемых бормотаний – злобных проклятий и анафем, для пророчеств о грядущей скверне, но также и для напоминаний о возможности избавления от наказаний, обнадеживающих воззваний и славословий. Она говорила, говорила, и никогда нельзя было угадать, какое слово будет следующим – карающее или милостивое, и нужно ли противопоставлять одно другому. Или же она обращалась вовсе не к соплеменникам? Некоторые дети уверяли, что Иданна прячет в руке мел и оставляет на стенах какие-то тайные знаки, но специально пишет свои послания в самых отдаленных от света закоулках, чтобы никто не смог их разглядеть. Для кого же они написаны? Разумеется, для хранителей темноты. Ведь Иданна не слишком доверяет свету. Догадку не так сложно проверить, попросив одного из грабарей направить фонарь на таинственные углы, но, если шифр темноты там не обнаружится, как понять, отсутствовал ли он на стене с самого начала или исчез уже под воздействием луча? Так рассуждали несчастные ребятишки. Был у Иданны мел или нет, но она действительно любила самые дальние, укутанные сумраком закутки, потому что свет, несмотря на тридцать колокольных лет, в самом деле так и не заслужил ее снисхождения, ведь именно он, а вовсе не подвальная темнота принес в город