Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

руки. Последние дни рядом с потерявшим разум Явом были кошмаром, но Ичим знал, что они должны провести их вместе. Конечно, Ичим развеет его пепел так, как он просил. Если верить, что это его пепел, а не смешанная с песком персть всех, кого сожгли в тот день. И все-таки, выпив последний стакан теплого молока, Яв уйдет в степь – туда, где его заждалась Ея, туда, где уже не будет никаких ссор. Ужасное чувство оттого, что мертвого отца он любит больше, чем живого.XXVI Новый исход

Смерть стариков стала настоящим подарком Найду. И хотя ему продолжало мерещиться, что, даже умерев, они непостижимым образом продолжают дряхлеть и отказываются отдавать власть, он упивался осознанием того, что теперь у него куда больше шансов возглавить узников Бовы, и в это чудо сложно было поверить. Он понял, что время наконец пришло. Когда похоронные ритуалы завершились, а от пепельной пыли начали слипаться глаза, он собрал всех жителей на площади перед ратушей. Никто из пришедших – включая и самого Найда – не застал прежних собраний. Последнее из них проводилось больше полувека назад, когда Чинц объявил о казни Омо и Цео. Почти все слушатели Найда появились на свет несколькими десятилетиями позже и знали о том далеком событии только по противоречивым рассказам родителей, но сама идея общей встречи на площади отчего-то наполнила их души патетичным трепетом. Найд не стал взбираться на балкон, стараясь избежать каких-либо ассоциаций с тиранией Чинца, и лишь поднялся на ступеньки крыльца. От его слов зависело многое: прежний пафос противопоставления молодых сил старческой немощи переставал быть опорой в нынешних условиях. Многие из собравшихся только что похоронили своих дедов и отцов и точно не воодушевились бы бранью в их адрес. Нет, необходимо было найти решительно новые доводы. Сперва выражение его лица показалось болезненным, но очень скоро Найд собрался с силами и начал уверенно рассыпать зерна слов:

– Мои родители давно покинули этот мир, но поверьте, я хорошо помню, что́ чувствует потерявший их. Все конфликты больше не выглядят неразрешимыми, все недопонимания кажутся какой-то нелепой мелочью, все проблемы меркнут на фоне осознания того, что больше никогда не увидишься с родными людьми. Скорбь переполняет мое сердце, но все же я выглядел бы жалким лицемером, если бы начал делать вид, что я во всем согласен со старшим поколением. Нет, это не так, но после случившейся трагедии я больше не нахожу оснований кидать в них камнями. Что-то переменилось, и это не так просто объяснить. Знаете, у меня вдруг появилось чувство, что наши родители, позвольте мне сказать «наши», хотя кое-кому из вас я сам гожусь в отцы, – так вот, старики словно просили отпустить их, а мы все не соглашались, все тянули их за собой туда, куда у них уже не было сил идти, и тогда они придумали другой способ остаться. И должен сказать, этот жест оказался мудрее и великодушнее, чем наша непреклонная борьба. Они не стали думать за нас, они оставили нам свободу принять собственное решение. Каким оно должно быть? На этот счет у меня нет сомнений, но я не собираюсь навязывать вам готовый ответ. Рискну лишь предостеречь вас: можете считать это суеверием, но я чувствую, что история Бовы завершилась. Прошлое как будто увлекло за собой всех, кто слишком доверился ему, и оно готово продолжить свою жатву, если и мы повернемся в его сторону. Подумайте о своих детях, пусть даже еще не родившихся. Что держит их здесь? Неужели вы хотите оставить их заживо погребенными в этих склепах, чтобы, спускаясь во мрак, они ежедневно ощущали приступы удушья, увеличивающиеся с каждой ступенью? Неужели они не заслужили лучшей судьбы, чем наталкиваться в темноте на влажные стены, биться головой о заплесневелые балки, вдыхать затхлый запах болота? Зачем им окунаться в вечернее забытье, заполненное приглушенными стонами и жалобами, которые ненадолго затихают лишь затем, чтобы каждое утро ожить в колышущейся неразберихе голов и рук, воскреснуть в бормотании бедолаг, выстроившихся в очереди к парашам? «Но мы способны выстроить наземную Бову заново!» – могу услышать я в ответ. Согласитесь вы или нет, но я не верю, что это будет подлинным началом. Нет, чтобы взлететь, нужно сбросить старый балласт, нужно разрубить тросы, нужно стряхнуть пыль. Оставшись здесь, мы подчинимся закону смерти, а не жизни. Но поступить так, когда сами умершие уже отпустили нас, в каком-то смысле станет нарушением их воли! Выбрать свою, а не чужую (пусть и кажущуюся привычной, но чужую) жизнь – это ответственный шаг, и, думаю, пришло время его сделать. Повторю, я никого не принуждаю, никого не неволю, я не могу принять решение за вас. Я зову только тех, кто сам готов решиться. Время не ждет, и нам должно хватить двух дней на подготовку и сборы. Мы возьмем только самое необходимое, ведь, уходя навсегда, не захватишь с собой крышу и стены. Мы уйдем на лодках: к счастью, этих спасительных шлюпок у нас достаточно, завтра с утра мы проверим каждую из них и при необходимости подлатаем все бреши, но я наперед знаю, что серьезного ремонта не потребуется и двух дней точно хватит. А после этого мучиться сомнениями будет означать малодушие, поэтому в воскресенье я прошу всех, кто согласен отправиться в путешествие, прийти к пирсам. Так совпало, что этот день станет нашим шансом воскреснуть. Воды Нрику полны рыбы, поэтому не нужно волноваться о пропитании! Забрав Чинца, эолы исчезли сорок лет назад и уже не вернутся. Подумайте о детях, приходите на пирсы в воскресенье!

Найд не рассчитывал, что в далекое плавание отправятся все жители, но попросил соратников-рыбарей, постепенно формировавших новый Комитет, подготовить к путешествию все имевшиеся в распоряжении города лодки. Поскольку рыбацкий промысел издавна был основным ремеслом здешних поселян, таких судов в Бове было предостаточно, а в годы правления Чинца за их износом вновь стали следить, и, несмотря на явный избыток рыбацких шхун, вождь попросил не сокращать их количество. Тогда это было воспринято как еще одна причуда Чинца, а теперь имело поистине судьбоносное значение. И хотя население Бовы существенно сократилось, лодок решили подготовить как можно больше. К тому же на следующее утро готовность отправиться с Найдом подтвердили уже две трети горожан. Даже те, кто раньше вел разговоры о необходимости обновления Бовы, а не отъезда из города, теперь стали опасаться, что не справятся с разладившимся хозяйством, а главное – останутся наедине с собственными жизнями, тогда как плавание избавляло от этой невыносимой встречи с мыслями, привлекало таинственностью новой цели, более того – сулило перерождение. К счастью, Чинц все годы своего правления зачем-то велел держать на ходу три сорокаместных весельных баркаса, а кроме них имелось еще несколько десятков гичек и вельботов, способных вместить всех жителей. Тем не менее Найд потребовал проверить даже состояние сдутых резиновых лодок, чтобы тащить их на буксире в качестве дополнительных шлюпок, в которых к тому же можно было бы разместить какую-нибудь кладь, и все же количество багажных мест строго ограничивалось. На баркасах имелись небольшие камбузы с коптильнями для рыбы, так что вместо лишних вещей важнее было захватить с собой запас дров. – Чем меньше вещей мы возьмем в плавание, тем медленнее состаримся. Мы уходим в новую жизнь, и потому не нужно пытаться